Дарьюшка, говорит. Дарья. Да что ж ты шумишь, разве так можно. Мне вот позвонили, вызвали. А я с кем маленьких оставлю, папа-то работает в ночь. Пришлось с собой их брать. А ты, оказывается, не даешь себя обследовать. Дарья, ведь это медработники, им виднее. Пройди ты уже в кабинет хирурга, а? Ну ради меня, ради мальчишек вот. А потом и домой пойдем. Вместе, а?
И Дарья стоит такая, ушами хлопает, и я еще думаю – ну а чего не пройти-то, раз после домой отпустят.
А потом думаю – что-то тут не так.
Мама Дарьи – она же вроде думала, что ее дочь где-то зависла, а поликлиника закрыта. Она же вроде приходила сюда и ушла ни с чем, еще и на Дарью по телефону ругалась. А теперь ведет себя, как будто ее из постели только что выдернули. Фиг бы она стала спать, если бы думала, что ее дочь пропала. Фиг бы она Огурцову сейчас отчитывала, как маленькую, если бы внезапно поняла – вот она, дочь, нашлась, и про поликлинику не врала.
И Дарья – она, видимо, пришла к такому же выводу.
– Мать, – говорит. – С тобой все нормально вообще?
А та ей: дочка меня, говорит, огорчает, не слушается старших, а больше – чего больше, ничего больше, все вроде хорошо в остальном-то.
– Мне вообще-то больничный закрыть, – это Дарья. – Вот на хрена мне в кабинет хирурга?
Что тут началось.
Всех этих пресловутых взрослых, больших и умных, как будто в розетку включили.
Они все – и мой папхен, который совсем было замолк и замер, и мама Андроида, ну, Цухлова, и Дарьина мать, и эта работница швабры – начали орать хором. То есть нет, не хором, в хоре все вроде одно и то же поют. А они – одновременно, но разное. Я только некоторые фразы различала.
Огурцова-старшая орала:
– Без разговоров на осмотр! Прошла и разделась!
Мать Андроида орала:
– Да вы все тут чокнутые! Чокнутые!
Папхен орал:
– Руся, молчать! Будешь делать то, что я скажу!
Хотя я и так молчала.
Уборщица махала шваброй и орала:
– Куда по помытому!
Мало того – орали в сто голосов родители маленьких детей. Орали на своих малышей, я не слышала что, но рты разевали так, будто кого-то хотели проглотить, и некоторые на детей замахивались, а еще некоторые и подзатыльники отвешивали, так что очень скоро заорали и дети тоже.
И я даже не очень удивилась, когда из ниоткуда подлетела эта гадкая тетка, и принялась стучать по стене железной палкой, и, перекрывая всех, заорала, как в мегафон:
– Ти-хо!
И все тут же замолкли и замерли, как в немой сцене из «Ревизора».
– Всех родителей! – кричит гадкая. – Родителей детей от четырнадцати и старше! Прошу проследовать со мной с целью подписать бумаги! Разрешающие нам! Провести ряд обследований! И манипуляций! С вашими детьми! Всех родителей! Детей до четырнадцати! Прошу проследовать за мной вместе с детьми!
– Ну и голосище у нее, да?
Это Настырный сказал. Негромко, но прямо мне в ухо.
Блин, говорю, зачем так пугать. Ты лучше мне скажи, что за манипуляции с нами провести хотят.
– Знаешь, – отвечает. – Предпочел бы не узнавать. Ни в теории, ни на практике. А вот ты мне лучше знаешь что скажи. Куда уборщица девалась?
– Прошу не задерживаться! – кричит гадкая.
Ну ты, говорю, нашел проблему. Ушла куда-нибудь.
– Не я нашел, а это проблема нас нашла. Проблемы, точнее. Предки свихнулись, домой не пускают, а уборщица превратилась в эту вот кричащую.
Как, говорю, превратилась? Ты серьезно, что ли?
– Не знаю. Но где та со шваброй стояла, там сейчас эта командует.
Ну, может, говорю, та ушла, а эта пришла.
– Может. Но они как-то очень быстро поменялись. Уйти с того места за две секунды можно только сквозь стену. А я в этот сюр не верю.
А в превращения, говорю, веришь?
– Молчать, Руся! – это уже мой папхен. – Чтобы здесь стояла и никуда ни ногой!
– Я сейчас вернусь, – это мать Андроида его перекрикивает. – И поведу тебя на процедуры!
И Огурцова-старшая еще что-то кричит. И потом все как-то быстро произошло, как будто включили ускоренную съемку. Раз – родители скомкались в кучу, малышей за ручки тянут внутрь этой кучи. Два – выстроились в линию, как на уроке физры. Три – вот они все уже в другом конце коридора. Четыре – остались только мы четверо. Я, Настырный, Цухлов и Дарья.
Нет, пятеро. Еще Настырного бабушка.
Маленькая такая, испуганная, сидит на лавочке, что-то бормочет. Так мне ее что-то жалко стало, невыносимо. Она когда только в поликлинику пришла, такая была решительная, даже как будто грозная. Как Екатерина Великая, только сильно уменьшенная в размерах. А тут…
А тут мы вчетвером вокруг нее столпились и начали друг друга перебивать.
– Бабуль. Бабуля! Встать можешь? Давай попробуем все-таки домой уйти, а? – Это Настырный.
– Вы как себя чувствуете, вам, может, помочь? – Это я.
– Какая-то эпидемия сумасшествия, может, тут воздух такой? – Это Дарья.
– Если сказать по правде, то мне сейчас очень страшно и вообще не по себе. – Это Андроид.
И еще что-то похожее мы говорили, и мы с Настырным один раз даже попытались с двух сторон приподнять его бабушку, но она только висла у нас на руках, мотала головой, жмурилась и охала.
А потом Настырный сказал: