Проклятая весна полностью

– Сказал им, что в следующий раз мы с него шкуру снимем и повесим на дереве старого Янси.

Рич забрался в грузовик. Внутри воняло бензином и дизельным топливом, да и трясло изрядно. Юджин поехал за ними на своем пикапе, выйдя у ворот, чтобы закрыть их на замок. Лью остановился перед следующими воротами, и вторая бригада высыпала наружу.

Руки Рича, казалось, превратились в пудинг. Они свернули на Безымянную дорогу. Когда они проезжали рощу, Рич выглянул в окно и увидел вдалеке дерево 24-7, гордо возвышающееся на хребте. В груди у него заныло от тоски, которую до этого он испытывал только один раз, девять лет назад: на чесночной ферме, глядя на Коллин, замершую по ту сторону двери.

Коллин остановилась в дверях «Единственной», дым и шум, всегда сопровождающие зарплатные дни, стояли плотной стеной. Следом за ней протиснулась Энид. Мимо пронесся Юджин и увел с собой Рича. Карпик скрылся в игровом уголке.

Коллин вообще не хотела приходить.

– Длинный день? – спросил Кел, раздавая посетителям подставки под пиво. Он всегда был милым. Коллин села на барный стул и обеими ладонями обхватила холодный стакан с пивом.

– Как думаешь, что они задумали? – Марша кивнула в сторону Рича и Юджина. – Явно что-то нехорошее.

Ноздри Энид раздулись, но Коллин всегда нравилось, что Марша задает вопросы, а затем тут же на них отвечает. Она не была похожа на женщину, которая могла отстрелить мизинец собственному мужу.

«Дорогая, думаешь, я об этом жалею? Я бы этому ублюдку и яйца отстрелила, будь у меня шанс».

Марша набрала в руку горсть арахиса. Кел принялся протирать барную стойку.

– У тебя кто-нибудь есть? – спросила его Марша.

– Жду, пока Коллин выставит вон Рича, – подмигнул Кел.

– Ха. – Марша толкнула Коллин локтем. – Вот это было бы событие.

– Эй, красотка, – позвал Юджин, встряхивая игральные гости. Ставка – один доллар за пять бросков. – Принеси мне немного удачи.

Энид закатила глаза, спрыгнула со стула и зашагала к Юджину.

Коллин вытерла конденсат со своего стакана, все еще доверху наполненного пивом. Рич поймал ее взгляд, и уголок его рта дернулся вверх.

– Ты знала, что он в свое время любую девушку выбрать мог? – спросила Марша. – Он был настоящим красавцем. С ним бы любая пошла, но он ждал тебя. Мы просто об этом еще не знали.

Лежа в постели той ночью, слушая, как Рич дышит в темноте, Коллин думала о том, что сказала Марша. Она мысленно вернулась к своей короткой жизни в Аркате: лампа-кролик, которую она заметила в витрине лавки старьевщика и купила на свою первую зарплату, кинотеатр, в который она ходила пешком по субботам, как на вторую неделю своего пребывания в городе она обнаружила там Дэниела, ожидающего ее в застеленном красным ковром вестибюле, словно бы они договорились там встретиться, хотя не виделись со времен школы. И все это время Рич был здесь, ждал ее.

Она смотрела, как поднимается и опускается его грудь, пока он спал рядом с ней, со своей неверной женой.

После того, как позвонила беременная Энид и сказала, что мама заболела, после того, как Коллин уехала домой на выходные, которые растянулись на месяц, все это время она надеялась, что Дэниел за ней приедет. В кармане у нее всегда лежал пятицентовик. Иногда, чтобы успокоиться, прислушиваясь к отрывистому кашлю матери по ту сторону стены, Коллин трогала монету пальцем, вертела ее в руках, пока она не становилось теплой, и все думала, что бы она сказала Дэниелу. Каждую неделю, когда она ездила в Кресент-Сити за сигаретами для матери и солодовыми шариками, которые так хотела Энид, она опускала пятицентовик в телефон-автомат возле «Сейфвэя».

«Здравствуйте, могу я, пожалуйста, поговорить с…»

И каждый раз – строгий ответ комендантши. «Оставьте сообщение».

Она написала ему несколько коротких, жизнерадостных сообщений, а потом наступило Рождество, потом прошел год, потом четыре с половиной, рак пробрался из маминых легких в кости и, наконец, в мозг, распространяясь, как лесной пожар. До последнего дня мама дымила, как паровоз. Она умерла, когда сама решила, что пора, вот так. В городе до сих пор говорили: «Верн была крепким орешком».

Каждое утро Коллин приносила ей завтрак – консервированную грушу, плавающую в сиропе. В тот последний день она обнаружила ее обмякшей в кресле. В пепельнице в форме медвежьей лапы все еще тлела сигарета – длинный серый столбик пепла.

«Мама?» – позвала Коллин. Как будто Верн просто покинула свое тело, но все еще пряталась за дверью.

После ее смерти Коллин почти не выходила из дома, разве что кормила коров, маминых Босси, и помогла Марше в офисе на лесопилке два дня в неделю. А потом появилась Энид, спускаясь с хребта Оленьего ребра с Марлой на бедре – она переехала в трейлер Юджина на Затерянной дороге, когда вышла замуж.

Она вынесла несколько охапок маминой одежды во двор и сожгла все, как будто ее спортивные костюмы и домашние туфли были заражены неизвестной болезнью.