Лошадь тоже пропала – он вдруг обнаружил, что поводьев у него в руке больше нет. Вот уж не подумал бы, мелькнуло в голове, что такая здоровенная, сильная тварь, даже не замечающая его немалого, в общем-то, веса, может не издать ни звука, удаляясь в ближайшие кусты.
Дождь усиливался, медленно, но верно. В небе снова громыхнуло.
В конце концов, напомнил себе Ивенн, если бы Таир желал ему зла, убил бы его днем раньше, вместо того чтоб спасать. Или просто прошел бы мимо, предоставив ушастым завершать начатое дело.
Ведя рукой по стене, он осторожно обогнул один угол, второй, после чего запнулся о крыльцо, поднялся на него и постучал.
В число открытий, сделанных за сегодня, присоединяясь к пению птичек и некоторым философским выводам, вошло еще одно новое для Ивенна ощущение: оказывается, бывает, что доверие оправдывается.
В действительности дверь открылась, и орды вооруженных до зубов врагов не ждали его, притаившись за косяком.
Женщина, судя по голосу, была, скорее, девушкой – уж больно молодо она звучала. Вначале ее интонации выдавали страх – еще бы, ночью, одна, с незнакомым мужчиной! – но он вел себя очень осторожно, и она успокоилась. А после того, как он, последовав дельному совету, рассказал историю получения своих боевых ранений, даже напоила его чаем.
Она дочь лесника, сказала она, и Ивенн подивился – чем же в Синем лесу занимаются лесники? Браконьеры тут скорее сами встречают зубастую смерть, чем в немереном количестве убивают зверушек, не очень-то, надо заметить, ценных в плане мяса или меха, зато очень кусачих и умеющих чудесно прятаться. Но отец, поведала девушка, сейчас куда-то отлучился и до завтрашнего дня точно не вернется, так что его кровать свободна, и не желает ли господин, охраняющий покой мирных граждан ночами, ею воспользоваться?
Кажется, она слышала про него. Слухами о героических деяниях земля полнится. Ивенну даже стало как-то приятно, что он к славе не стремился, но она сама его нашла, но он тут же устыдился себя самого. Ведь он делает то, что делает, ради общего блага. Известность тут вовсе не при чем.
Ночью дождь и правда показал, на что он способен.
Лежа на жесткой, зато широкой кровати на чердаке с низким потолком, Ивенн слушал непрерывный стук частых капель по крыше и думал, что меньше всего хотел бы оказаться сейчас на месте какого-нибудь бедняги, вынужденного ночевать под открытым неприютным небом.
Тут он вспомнил Таира и испытал ощутимый укол совести, однако тут же шикнул на нее. Ничто ведь не мешало этому парню присоединиться к нему в гостеприимной обители лесника, верно? Только его упрямство и абсолютно детская скрытность. Следуя его же логике, даже если он и совершил что-то поистине чудовищное, откуда этой девочке знать? Она навряд ли и в Энморе-то часто бывает… Наверняка знает всю округу как свои пять пальцев, всю тысячу трав и травок, растущих в лесу, может сходу назвать по именам, а по праздникам собирает цветочки и подпевает птичкам, ну, или они ей.
Хотя в Синем лесу куда как проще подпевать волкам.
Он мог бы и дальше размышлять в подобном несколько бредовом ключе, если бы не провалился в глубокий сон. Все лесные инстинкты Ивенна оставались в лесу. Стоило двери какого-никакого жилища за ним закрыться – и он становился обычным человеком, знающим, разве что, с полсотни весьма занимательных историй. Так что он спал чутко только тогда, когда возникала необходимость.
Зато привычка просыпаться еще до самых ревностных ранних петухов была неискоренима.
Благо, хозяйка тоже не была любительницей подольше понежиться в кровати. Она была уже на ногах, когда он спустился, и готовила завтрак.
Позже они весьма тепло, почти уже по-дружески распрощались, и, спускаясь с крыльца, Ивенн пожалел, что не видел ее лица. Наверняка она хорошенькая, насколько по голосу можно судить о внешности. Нет, разумеется, он почти в отцы ей годится и к тому же женат, но любоваться ему никто не вправе запретить. К тому же она была так мила с гостем, хотя ее бесстрашие наверняка было подкреплено крепкой и твердой чугунной кочергой, которая обязательно пошла бы в ход, вздумай он проявить неуважение к юной леди.
И как хорошо, пронеслась вдогонку внезапная мысль, что ей не пришло в голову спросить, как же он путешествует один, если ничего не видит. Он сходу не нашелся бы, что ответить, разве что какую-нибудь чепуху про особые навыки воина, развитые чувства и тому подобные глупости.
В холодном предутреннем воздухе висел осязаемый липкий туман, а в ботинках после первых же двух шагов радостно захлюпала вода. Лужи – или, точнее сказать, одна огромная, неделимая лужа – были повсюду.
