Все свое детство она провела в горах, в благословенном неведении насчет того, что вообще происходит в мире. Однако поездок и событий последних трех лет, когда она начала потихоньку покидать свое гнездышко, с лихвой хватило, чтобы она всецело согласилась с утверждением Ле.
В ближайшем углу на свет богинин достали гитару, и воздух наполнился веселым, пусть и не вполне трезвым тренькающим звоном.
Фемто секунд с десять слушал это издевательство над природой музыки как таковой, после чего по-кошачьи мягко спрыгнул со стойки и прошествовал в тот самый угол.
- А ну-ка, дай сюда, - послышался оттуда его певучий высокий голос, озаренный улыбкой, хорошо различимой на слух. – Право, мне больно слушать, как ты мучаешь инструмент…
Секунда тишины, это гитару передают из рук в руки – корпус гулко стукнул о чью-то неловко поставленную коленку – и снова зазвенели струны, вот только на этот раз стройно и быстро.
Генриетта прямо заслушалась этой живой, звенящей мелодией и только через полминуты сообразила, что неплохо было бы подойти поближе, сесть рядом и, может, даже спеть, если есть шанс, что никто этого не услышит.
Ле стоял у стойки, задумчиво глядя в пространство перед собой.
Трактирщики тем хороши, что им абсолютно все равно, кто ты таков и что о тебе люди болтают – лишь бы платил. Однако этот, лесной, проигрывал своим городским коллегам в том плане, что узнать последние новости от него было решительно невозможно.
Ле-Таир рассеянно прислушивался к звуковому морю, плескающемуся вокруг. Все так же смеялись и болтали люди, звенели гитара и голос Фемто:
- А я буду верен любимой моей…
- … если не бросит меня! – подтягивала ему Генриетта.
Они действительно неплохо звучали вместе. Глядя на девчонку, и не подумаешь, что в ее тщедушной груди может прятаться такой голос…
Рыжая и голосистая. Почти что валькирия, жаль только, ростом чуть-чуть не вышла.
А вообще, такие вот разухабистые песни, находящиеся где-то на грани юмора и похабности, входят в десятку самых лучших способов расположить к себе компанию благодушно настроенных людей с пивными кружками в руках, так что Фемто и здесь уже все знают и любят.
Тома никто не знает, потому что стоит им где-нибудь остановиться на ночлег, и его перестает быть видно. Появляется он только утром. Кстати говоря, где он сейчас? Где-то поблизости, ясное дело, и это все, что можно о нем сказать.
Ле вздохнул, оторвался от стойки и вышел на крыльцо.
Было не столь холодно, сколько промозгло. Засушливость лета в районе Суэльды приводилась в равновесие здешней влажностью. Дожди прерывались разве что для того, чтобы на правах дамы пропустить вперед сухую грозу, без дождя сверкающую молниями, или липкий туман.
Ветер был вроде и несильный, но забирался под плащ. Этот плащ стал для Ле чем-то большим, чем просто вещь – почти другом. После того, как в один прекрасный день оказалось, что, чтобы скрыть нечто, необходима сотня слов или всего лишь один-единственный кусок ткани, они не расставались.
Сейчас плащ скрывал дыру на спине рубашки. Нужно будет найти где-нибудь другую…
Высоко-высоко в темно-синем ясном небе горели колючие искры неподвижных звезд.
Даже стенам было не под силу сдержать звуковой напор. Голоса просачивались наружу, только приглушенные. Гитара замолкла было, но вскоре возобновившееся развеселое нестройное дерганье струн, кричащих на разные голоса, возвестило, что инструмент вернули законному владельцу.
Скрипнули петли, мягко хлопнула дверь.
- Привет, - негромко сказал Фемто.
Ле обернулся.
- Привет, - отозвался он с теплой улыбкой. Он ничего не мог с ней поделать. Каждый раз она сама растягивала его губы, не спрашивая разрешения.
Фемто окинул взглядом темноту, не позволяющую увидеть и собственных пальцев, если вытянуть руку перед собой.
- Чего ты здесь? – спросил он ласково и немного тревожно, переводя взгляд на чужое лицо.
Ле прикрыл глаза.
Не шрамы, ох не шрамы Фей замечал, глядя на него. Хотя бы он один точно видел иное.
Открыл глаза, улыбнулся, стянул перчатку, чтобы растрепать чужие волосы, черные-черные, чернее ночи.
Боги, все боги, которые только могут слышать, кто бы знал, как же безумно он скучает по ощущению теплой кожи под пальцами, по касанию к ткани и мягким волосам, по шершавости камня и гладкости дерева, по осязанию. Этого словами не выразить. Этого… этого никак не выразить.
Как будто ты ослеп или оглох. Часть мира просто враз перестает существовать, и все.
Не выразить этого сосущего чувства в груди и того, насколько сейчас хочется просто присесть на корточки, притянуть Фемто к себе на колени и не отпускать, несмотря на протесты, не слушая слов, пока кто-нибудь не станет открывать дверь изнутри. Просто чтобы чувствовать, какой он на ощупь. Раз с другими нельзя…
Как он все-таки выручил его сегодня, не дал этой глупышке Генриетте прикоснуться, перенять от него невидимую чуму.
Да она и сама помогла, не осознавая – тем, что не догадалась снять перчатку, когда он галантно протягивал ей руку там, в лесу.
