Под его пальцами мелкий довольно зажмурил темные глаза – того и гляди, замурлычет, как домашний, прирученный кот. А потом – вдруг отстранился, чуть отступил назад и проговорил, приглушая улыбку:
- Ле, я хочу кое-что тебе показать. Давно уже пора…
Он привстал на цыпочки, чтобы позаимствовать фонарь с крюка, вбитого около двери, и спрыгнул с крыльца.
В двух шагах к стенке таверны прилепилась слегка покосившаяся конюшня. Ночью в ее пустые окна без стекол могла литься только темнота. Лошадь Томаса, стоящая в стойле у стены, без ржания подняла голову, нюхая свежий ветер, ворвавшийся в дверь, и Ле снова ей залюбовался. Вот это зверь, вот это можно понять. Одни копыта с тарелку величиной, а глаза умней, чем у иного представителя людского рода. Не то что его кобылка – тонконогая, прямо стрекоза, а не лошадь.
Пятно света, источаемого стеклянной колбой фонаря, опустилось на пол, высвечивая круг покрытого соломой деревянного настила. Фемто присел на свое седло, поставленное прямо наземь в ряд с другими, и принялся искать что-то в притороченной к нему сумке.
- Вот, - проговорил он, извлекая нечто, предмет, завернутый в тяжелую плотную ткань.
Похоже, что материя дорогая, словно оторвали кусок от шитой портьеры или театрального занавеса, но время ее не пощадило, заставило выцвести, стать бледной и ветхой.
В памяти словно молния полыхнула, осветила картину едва не десятилетней давности: заколоченные окна, закрытая дверь и тонкие, темные руки, судорожно сжимающие неизвестный сверток из дорогой тяжелой ткани, так, что даже костяшки пальцев побелели…
Прежде чем он успел спросить, Фемто с величайшей осторожностью положил сверток на землю, словно он мог взорваться или укусить, и откинул в сторону край материи.
В конюшне стало чуточку светлее, и в этом не было заслуги фонаря.
Ле почему-то захотелось прикрыть глаза ладонью, будто от слепящих солнечных лучей. Да и золото ведь, говорят, сродни солнцу.
Золото, желтое в середине и белое по краям тонкого узкого обруча, украшенного резьбой из едва заметных глазу насечек, сплетающихся в неуловимый, убегающий от взгляда узор – или, может, в давно забытые, мертвые слова.
- Это… - выдохнул Ле, как завороженный, уставившись на чудо, открывшееся ему под ветхой тряпкой.
- Да, - кивнул Фемто. – Это она… оно. Оно жутко старое. Ты же знаешь, всегда существовали всякие церемонии, для которых обязательно нужно что-то подобное. Я… забрал его тогда. Мне казалось, так будет правильно. Не хотелось, чтобы кто-нибудь из мятежников схватил его своими грязными окровавленными руками. Не бойся, можешь потрогать, - разрешил он, видя смятение друга, но в его улыбке ощутимо мелькнуло что-то нервное.
Присев на корточки, Ле протянул руку, ту, что без перчатки.
На ощупь оно было очень холодным, странно холодным для августовской ночи и конюшни, согретой дыханием лошадей. А когда он осторожно поднял его, касаясь только подушечками пальцев, то едва не уронил, потому что оно выглядело в разы легче, чем оказалось на деле.
Очень гладкое, почти как зеркало. И – ни следа патины, ни единого знака прошедших мимо зим и лет, даже пыль не тронула чудесный металл.
Такие вещи имеют обыкновение, сверкая, катиться вниз по ступеням широкой мраморной лестницы, и звон, который они при этом издают, запросто способен свести с ума.
Неужели такое и правда можно надеть – и остаться самим собой?
Он поднял его повыше, на уровень лица Фемто.
На жгуче-черных волосах оно будет смотреться как кольцо очень красивых кандалов. И эта тонкая золотая стрелка, похожая на те, что бывают у шлемов, спускающаяся на переносицу…
Слишком тяжелое, слишком холодное.
И ни единого сомнения не остается в том, что же это такое.
- Фемто, - безжалостно потребовал Ле, - скажи мне, что это такое.
Он помолчал, глядя в сторону. Беззвучно шевельнулись губы, словно без воли разума хотели произнести что-то совсем другое.
- Это графский венец, - промолвил Фемто наконец.
- Неправда, - возразил Ле. – Это корона, Фемто. Ты и сам прекрасно знаешь, не так ли?
Его плечи вроде как поникли.
- Да, - сдался Фемто. – Я… я знаю.
Он устало провел рукой по лицу, откидывая назад волосы со лба, и проговорил негромко:
- Просто я… не хочу, чтобы она меня помнила. Она меня пугает, сам не знаю, почему. Я ни разу не прикасался к ней вот так вот, руками. Только через ткань. Я не хочу, чтобы она знала, что я вообще существую. Потому что иначе мне придется… ты сам знаешь, что мне придется.
Ле опустил корону на место.
Да… Такие все слышат. Слышат и помнят.
- Придется? – переспросил он. – А разве ты сам не хочешь? Я не говорю про сейчас. Может быть, когда-нибудь потом… со временем?
Фемто беспомощно помотал головой.
