Евгения Олеговна Патрушева проживала в непосредственной близости от места работы, хотя в таком маленьком местечке, как Каложицы, все, по сути, находится рядом. Дверь им открыла девочка-подросток – очевидно, дочь воспитательницы. Патрушева оказалась полной, сравнительно молодой женщиной приятной наружности, и она явно была больна: у нее слезились глаза, она то и дело сморкалась в большой клетчатый платок и сразу предупредила визитеров, что им лучше держаться от нее на расстоянии, если они не желают заразиться.
– Очень жаль, что Рома оказался в такой ситуации! – проговорила она, сокрушенно качая головой. – А я-то радовалась, что ему выпал счастливый билет!
– Вы о Карле Вагнере?
– Конечно! Рому усыновил состоятельный человек, и я могла предполагать, что теперь-то уж у него все будет хорошо, ведь ему пришлось так много вынести!
– Расскажите, пожалуйста, поподробнее, – попросила Лера. – Ваша директриса кое-что нам поведала, но, честно сказать, только еще больше запутала!
Воспитательница задумалась на несколько минут. Посетители терпеливо ждали.
– Рома был странным мальчиком, – сказала она наконец. – Он попал к нам лет в двенадцать-тринадцать, насколько я помню. Это всегда тяжело для «домашних» детей: неожиданно они оказываются в незнакомой, непонятной для них обстановке и либо теряются, либо пытаются восставать.
– А Роман восставал или потерялся?
– Ни то, ни другое.
– Это как? – удивился Севада.
– Он замкнулся. Поначалу мне даже казалось, что он глуповат: предметы ему не давались, и он получил плохие отметки. Но позже я поняла, что ошиблась: Рома потерял веру.
– Потерял веру? – переспросила Лера.
– Он решил, что дед его предал, сдав в детский дом.
– А разве это не так?
– Дедушка Ромы был очень простым человеком, знаете ли. Он пятьдесят лет отработал в лесхозе, а Роме требовалась специализированная помощь.
– Вы об эпилепсии?
– Не только. Честно говоря, не понимаю, как в подобной семье мог уродиться такой ребенок!
– Какой – такой?
– С тонкой душевной организацией, вот какой.
– Вы знали его мать?
– Нет, она погибла задолго до того, как Рома попал к нам.
– Погибла?
– Попала под поезд.
– Ужас какой!
– Там… темная история какая-то.
– Почему – темная?
– Да я толком и не знаю!
Лере показалось, что собеседница недоговаривает, однако она не стала настаивать: в конце концов, смерть матери Романа Вагнера не имеет отношения к дню сегодняшнему.
– А кем был его отец? – поинтересовалась она.
– Понятия не имею, я встречалась только с дедом. Из-за частых припадков Ромы он совсем отчаялся, не понимая, что делать. У нас ведь тут медицинские услуги ограничены, а ездить в Питер у него возможности не было: семья жила бедно. Вот кто-то и присоветовал дедушке обратиться к нам.
– Неужели Рому не лечили, ведь эпилепсия – не такой уж редкий диагноз! – воскликнула Лера.
– Что вы, у нас даже обследование пройти целая история – надо ехать в Санкт-Петербург! Кроме того, проблема не только в эпилепсии, ему еще аутизм ставили!
Вот это новость! Лере Роман и в самом деле казался странноватым, но аутизм – это уже из ряда вон!
– Почему Рома попал в психушку? – задал вопрос Севада. – Для того чтобы отправить ребенка в такое заведение, необходимы веские основания!
– Видите ли, я сказала, что Рома был… необычным, и это правда: иногда он пугал меня!
– Пугал?
– Это трудно описать. Он держался в стороне от остальных детей, и не потому, что его обижали: они тоже боялись!
– Почему?
– Я часто ловила на себе Ромин взгляд.
– И это вас пугало? – не поверила Лера.
– Он смотрел так, словно что-то знал о тебе, что-то… что-то плохое, постыдное! Расскажу один случай. У меня мама умерла, а муж, вместо того чтобы помочь с похоронами и дочкой, запил. Я совсем вымоталась, злилась на весь мир, на мужа, на ребенка. Мама была самым дорогим для меня человеком, и я тяжело переживала ее смерть. Директриса дала мне три дня за свой счет, и на четвертый день пришлось вернуться к работе, хотя я не чувствовала в себе сил заниматься чужими детьми…
Патрушева прервалась и громко высморкалась в платок, после чего промокнула его краешком сильно слезящиеся глаза.
– Вы меня осуждаете? – спросила она, глядя на Леру.
– Я? – удивилась та. – Я восхищаюсь такими, как вы: когда от детей отказываются их собственные родственники, вы заботитесь о них, стараетесь дать то, чего они не получили дома… Нет, я ни в коем случае вас не осуждаю!
