Нежелание братьев, один из которых стал ее зятем, входить в какое бы ни было общение с нею, она относила на счет их врожденной спеси, унаследованной от матери, принадлежавшей к роду Хасмонеев. «Ну конечно, – ворчала она, завидев Александра и Аристовула, – где уж вам, принцам крови, снисходить до нас, простолюдинов, к тому же, в отличие от вашей матери, неевреям». Упоминание матери производило на братьев угнетающее впечатление. Они действительно помнили о своей несчастной матери, ставшей жертвой оговоров, инициатором которых, как они считали, была Саломия, и за это не только избегали ее общества, но и ненавидели ее. Ферора, в отличие от других домочадцев Ирода находивший общий язык с царевичами, в этом отношении понимал Саломию, хотя и не разделял ее неприязни к братьям: она всегда имела сильное влияние на Ирода, умело использовала это влияние, и ее главенствующая роль в гибели несчастной Мариамны, любившей своего мужа и бывшей абсолютно верной ему, не составляла для него секрета. Союзнические отношения, сложившиеся между Феророй и сиротами, не желавшими забыть свою покойную мать, вызывали у Саломии дополнительную озлобленность. Ей не стоило особого труда привлечь на свою сторону старшего сына Ирода Антипатра и его мать Дорис, которая с годами превратилась в тучную малоподвижную особу, единственным смыслом существования для которой стало бесконечно есть без разбору все мало-мальски съедобное, что только попадалось ей на глаза. Антипатр, шансы которого стать преемником на царство именно в силу своего низкого происхождения превратились ко времени возвращения из Рима Александра и Аристовула в призрачную мечту, с готовностью встал на сторону тетки.
В это самое время во дворце Ирода объявился тот, встречи с которым он так долго ждал, – таинственный незнакомец с длинными шелковистыми волосами, большими печальными глазами и в неизменно белоснежном, подобном облаку, хитоне, от которого исходил едва уловимый аромат мирры. «Благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана!» [390]– вспомнилось Ироду, и он поклонился в ноги незнакомцу.
Поведение Ирода смутило незнакомца.
– Ты приветствуешь меня так, как если бы царем был не ты, а я, – сказал он по-гречески.
– Ты и есть царь, – подтвердил Ирод, не смея поднять на незнакомца глаза. – Мессия, встречу с которым обещал мне Менахем. Помазанник Божий.
– Христос [391], – снова по-гречески произнес незнакомец.
– Истинно так, – сказал Ирод, и только теперь осмелился поднять на незнакомца глаза.
На вид ему было не больше тридцати лет. Темные большие глаза его казались еще больше в сравнении с тонким носом и узкими губами. Длинные шелковистые волосы, ниспадавшие на плечи, были расчесаны на прямой пробор; такими же шелковистыми были борода и усы, скрывавшие нижнюю часть лица. Казалось, лицо это никогда не улыбалось, и потому глаза его, особенно привлекавшие внимание, выглядели особенно печальными.
Ирод не выдержал долгого взгляда этих глаз и посмотрел на руки незнакомца. Кисти этих рук были белые и тонкие, никогда не знавшие ни тяжелого физического труда, ни меча воина. Было во всем облике незнакомца и исходящем от его белоснежного хитона аромата нечто такое, что обнаруживало в нем одновременно пророка, помазанника и царя. Подумав так, Ирод хотел было снова поклониться в ноги незнакомцу, но тот удержал его.
– Кто этот Менахем, о котором ты упомянул? – спросил он.
– Ессей, – коротко ответил Ирод.
– Я знаком с некоторыми людьми из числа этих праведников, – сказал незнакомец. – Он знает меня?
– Он умер, – так же коротко произнес Ирод.
– Жаль, – сказал незнакомец. – Я бы хотел познакомиться с ним, расспросить его, откуда ему стало известно обо мне.
– Он пророк, – сказал Ирод.
– Пророк? – переспросил незнакомец. – Нигде в мире, где мне довелось побывать, я не встречал такого множества пророков, как в Иудее. Здесь их так много, что уже не знаешь, кому из них верить, а кто попросту шарлатан. И что самое удивительное, все их пророчества строятся на том, что им привиделось во сне. Иудейские пророки большие любители поспать. Я, например, тоже люблю поспать. Но мне при этом снится такая чепуха, о которой потом становится неловко вспоминать, а уж тем более рассказывать даже самым близким людям. А как с этим делом обстоит у тебя?
Ирод почувствовал легкую обиду за Менахема, которого не понимал никто, даже такой образованный человек, как Николай Дамасский, называвший его
