– Перед тем, как покинуть этот мир, – сказал Ирод, – Менахем предостерег меня от излишней доверчивости. «Будут такие, – сказал он, – кто станет объявлять себя Машиахом и царем Иудеи. Не слушай таких, гони их прочь, а того лучше – казни. Кровь этих нечестивых, вводящих тебя в заблуждение, станет твоей искупительной жертвой сыну Предвечного. Ты поймешь это, когда встретишь истинного Машиаха. Если успеешь к тому времени подготовиться лицезреть его».
– Ты готов лицезреть того, кого называешь истинным Машиахом?
– Готов.
– Другими словами, ты подготовился к встрече с Христом, а остальных, кто станет выдавать себя за царя Иудеи, казнишь?
– Казню.
– Мне следует опасаться тебя, – сказал незнакомец. – Но я не объявляю себя ни Христом, ни Машиахом, ни даже пророком. Меня зовут Эврикл, и прибыл я из Лакедемона [392], чтобы собственными глазами увидеть Храм, который ты воздвиг во славу своего Бога. О Храме этом наслышан весь мир. Я вообще много путешествую. А чтобы ты не сомневался, что я не тот, за кого ты меня принимаешь, я привез тебе в дар священный фрагмент трона Аполлона из посвященного ему храма в Амикле [393].
С этими словами незнакомец, назвавшийся Эвриклом, вручил Ироду крошечную золотую пластинку с выгравированным на ней лавровым листом, почитавшимся священным деревом Аполлона. Ирод с благоговением принял от Эврикла дар и, в свою очередь, распорядился изготовить точный макет своего Храма в Иерусалиме, изготовленный из покрытой золотом слоновой кости, и вручить его гостю.
Поверил ли Ирод в то, что Эврикл из Лакедемона оказался вовсе не Мессией, встречу с которым обещал ему перед смертью ессей Менахем? Полагаю, что нет. Во всяком случае, радушие, какое было оказано чужеземному гостю Иродом и по его настоянию всеми его домочадцами, равно как приглашение поселиться в царском дворце на срок, который сам гость сочтет для себя желательным, позволяют с достаточной степенью уверенности говорить о том, что Ирод воспринял его отказ признаться в своей мессианской миссии в Иудею как тайну, о которой до поры до времени не должен знать никто, кроме одного Ирода. И Ирод принял условия сохранения тайны, предложенные ему гостем, в то же время в любую минуту готовый признать его сыном Предвечного, как только он сочтет, что время такое наступило. До тех же пор Ирод решил не подавать виду, что ему известна правда о незнакомце с печальными глазами, и вести себя так, как если бы он поверил гостю, что тот не мессия, наблюдавший за ним от самой Кесарии, а обыкновенный любитель странствий, который нашел приют в царском дворце.
С появлением в Иерусалиме Эврикла в семье Ирода не произошло никаких изменений. Александр и Аристовул по-прежнему избегали встреч с отцом, его сестра Саломия и старший сын Антипатр возмущались этим, объясняя их поведение не столько непреходящей тоской по матери, казненной по приказу Ирода, сколько врожденной спесью, не позволявшей им снизойти до общения с простолюдинами. Между теми и другими метался Ферора, в жилах которого текла та же кровь, что и в жилах его сестры и царствующего брата, но который понимал и своих племянников-сирот, в особенности ценил усвоенный ими за время учебы в Риме независимый взгляд на мир и свое место в нем, лишенный иудаистской зашоренности, расписывающей в деталях каждый шаг, который вправе совершать или не совершать под страхом неминуемой кары каждый благочестивый еврей.
Приезд Эврикла, впрочем, внес в обострившиеся отношения между членами семьи Ирода некоторое умиротворение. Спартанец одинаково легко находил общий язык как с Александром и Аристовулом, с одной стороны, так и с Антипатром, с другой. По тому, как легко и непринужденно входил он в общение со всеми ими, можно было подумать, что лучшего друга и доброго советчика, чем Эврикл, у сыновей Ирода никогда не было. Ирода радовало это обстоятельство, и он мысленно не раз благодарил покойного Менахема за то, что тот предсказал ему скорую встречу с этим необыкновенным человеком, явно несшим на себе печать всеблагого и всемилостивого Бога.
Наступившую зиму Ирод провел в разъездах по стране, чтобы, когда благочестивый гость объявит, наконец, ктó он на самом деле и призовет его на суд свой, на котором, как сказано в Писании, отвергнет худое и изберет доброе [394], успеть довести все задуманные дела до конца. В нечастные дни, когда Ирод наезжал в Иерусалим, всегда, впрочем, неожиданно, верхом на коне, как простой воин или нарочный, прибывший с очередным сообщением из одного из городов или областей Иудеи, его вниманием всецело завладевал Николай Дамасский. Той зимой ученый сириец особенно плодотворно работал над книгой о царе Иудеи, и потому его интересовали все, даже самые незначительные детали из жизни царя. «Истина в подробностях», – говорил при этом он.
