Проклятие Лермонтова полностью

Нет, господа! Чем вам не угодил этот текст? Тем, что нет в нем верноподданнических чувств? А откуда бы взяться этим чувствам в 1840 году?! Некоторые даже до чего договорились: не собирался Лермонтов бежать «за стену Кавказа» к туркам (!), потому что русский он человек. Боже ты мой! И откуда вычерпнулись тут турки? И почему не понимать «за стеной Кавказа» как просто в горах, то есть там, где идет война и потому дышится свободно, не так, как в столице? И почему это Лермонтов не мог назвать служащих Третьего отделения «голубыми мундирами» и «пашами»? И почему не мог в сердцах заклеймить безжалостную к своим детям страну «немытой Россией»?! Эй, посконные защитники отечества, неужели вам неведомо такое понятие, как поэтическая ярость?! Или вам известен только один елей?! Среди этих, целующих стопы отечества, есть и полные идиоты. Они-то как раз признают за Михаилом Юрьевичем авторство этих строк. Только вывод делают специфический – что не только сам Лермонтов был проклят природой, но и отечество свое проклял! Вот теперь всякий раз, как имя его помянется, – в отечестве беда. Да беда у нас – и без поминовения Михаила Юрьевича. А строки эти… Выстраданные они, мучительные. И гадко ж было у него на душе, если война – единственное место, где можно дышать полной грудью!

В начале мая Михаил Юрьевич покинул Петербург, задержался в Москве, где постоянно бывал у Мартыновых, а в конце мая уехал на Кавказ. На этот раз не на экскурсию по воюющему Кавказу, а в самую гущу военных действий. Погибнуть или уцелеть.

Вот и Ставрополь. Вот и местная гостиница, и балкон, с которого осенью 1837 года декабристский поэт Саша Одоевский (теперь уже покойный), глядя на море красных отворотов и праздную толпу внизу, встречающую проезжающего далее императора, кричал в бархатную южную ночь: «Ave Caesar, morituri te salutant!» (Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя! – Лат.), – а когда товарищи пытались на него шикать и пугать арестом, только усмехался, что полиция, слава Богу, пока что не понимает латыни…

Вот он, Кавказ. Мне кажется, я знаю, что заставило Лермонтова стреляться с «мальчишкой Эрнестом де Барантом». Если свет думал, что достиг своей цели и поставил на место «мальчишку Лермонтова», то дело выглядит немного иначе, если смотреть на него глазами самого Лермонтова. Вызов, защита чести – все понятно. Но ведь он понимал последствия? Понимал. И тем не менее разгласил (как многие сетовали) дело самым ненадежным приятелям и барышням – тем, о длине языков которых было всем известно. Зачем, если знал? Да именно потому, что – знал. Он рвался на Кавказ. Столько раз просил послать его сражаться! Не дают? Просил отставки, чтобы чувствовать, что его судьба зависит от него одного! И этого нельзя! Просил хотя бы отпуск – на месяц, на полмесяца, на десять дней! Отказано! Как одним махом сбросить царское ярмо? Использовать как рычаг к свободе – дуэль. Император и поступил так, как от него ожидалось: выбросил поэта на Кавказ. На Кавказ! Ave Caesar, morituri te salutant…

Итак, Ставрополь, 10 июня 1840 года. Поручик Лермонтов идет докладывать о своем прибытии командующему войсками генерал-адъютанту Граббе, и тот вместо Тенгинского пехотного полка приписывает его к чеченскому отряду генерала Галафеева – то есть в самое что ни есть дело, в экспедицию. Лермонтов сразу же пишет об этом оставшемуся на севере Лопухину – в приподнято веселом тоне, с усмешечками. Экспедиции он ждет не дождется. Вот приятель его смог пройти танцующей походкой и без выражения страдания на лице через всю комнату с раскаленным ламповым стеклом в руке – а сможет ли он биться с горцами, не кланяясь под пулями, и резаться с ними, глядя прямо в глаза? Он рвется в пекло не для того, чтобы выслужить прощение (о милости императора все ему понятно). Он рвется в пекло, чтобы понять, до каких пределов может дойти сам? Что сильнее – душа или тело? Ламповое стекло философского спора…