Хорош ашуг! И не в него ли, уже сгубившего немало жизней, целился горский снайпер девятнадцатого века, когда в конце одного из таких сражений Лермонтов шел, разговаривая о чем-то с декабристом Лихаревым, – остановились на минуту, выстрел! – Лихарев тут же убит? Нет, госпожа Вахидова, не верю я в передающийся по цепочке призыв: «в этого, на белом коне, не стрелять!» Ашуг – так ашуг, но свобода-то – дороже! Не то он со своими молодцами, лихо заломив фуражку, выкосит всех носителей горских свобод! Своих, как вы считаете, соплеменников…
Но недаром у некоторых офицеров Лермонтов и его дикий отряд вызывали глубочайшее отвращение. Ненавистник поэта барон Россильон оставил о том времени такие вот воспоминания: «Лермонтов собрал какую-то шайку грязных головорезов. Они не признавали огнестрельное оружие, врезывались в неприятельские аулы, вели партизанскую войну и именовались громким именем „Лермонтовского отряда“. Длилось это недолго, впрочем, потому что Лермонтов нигде не мог усидеть, вечно рвался куда-то и ничего не доводил до конца. Когда я его видел в Сулаке, он был мне противен необычайною своею неопрятностью. Он носил красную канаусовую рубашку, которая, кажется, никогда не стиралась и глядела почерневшею из-под вечно расстегнутого сюртука поэта, который носил он без эполет, что, впрочем, было на Кавказе в обычае. Гарцевал Лермонтов на белом, как снег, коне, на котором, молодецки заломив белую холщовую шапку, бросался на чеченские завалы. Чистое молодечество! – ибо кто же кидался на завалы верхом! Мы над ним за это смеялись». Что ни слово – плевок в Лермонтова и память о нем. А как же! Ведь действовал поручик не по правилам, и жил не по правилам, и выглядел не по правилам – грязный, мерзкий и своевольный, фу!
Но этот грязный, мерзкий и своевольный прошел всю экспедицию, и благодаря его находчивости и храбрости армия одержала ряд побед. Особенно тяжело пришлось войску в Малой Чечне, где Шамиль собрал большие силы. С 27 октября по 6 ноября включительно первыми принимали бой именно охотники, которыми командовал Лермонтов. И столь же мужественно и хладнокровно нес все тяготы войны с 9 по 20 ноября во время операций в Большой Чечне. О чем говорить? На вопрос, сможет ли он донести свое ламповое стекло, Лермонтов ответил себе: да, сможет.
Год меж тем близился к концу. Елизавете Алексеевне удалось задействовать все свои связи и выхлопотать внуку отпуск в столицу. 11 декабря таковой отпуск был ему разрешен – как офицеру, усердно и без нареканий несущему службу. Дабы получить отпускные бумаги, Лермонтов отправляется из отряда Галафеева в штаб своего Тенгинского полка, стоящего в Анапе, отмечается, вносится в списки состоящих «на лицо», встречает там Новый 1841 год и возвращается в Ставрополь, откуда отбывает в Петербург. В столицу он приехал в начале февраля 1841 года.
Пока физически Лермонтова не было в столице, дух его незримо витал над Невской першпективой: в «Отечественных записках» печатались его стихи, присланные по почте, вышел отдельным изданием и тут же был распродан «Герой нашего времени», в октябре напечатан сборник его стихотворений. Даже яростный ответ двора на неучтивое поведение Лермонтова тоже уже появился из печати – роман В. А. Соллогуба, с посвящением императрице и двум ее дочерям, что сразу же раскрывало карнавальную тайну голубого и розового домино. Приехавший в отпуск поручик Тенгинского пехотного полка Лермонтов стал личностью скандально известной.
Хотя созданный им в «Герое» главный герой был ничуть не похож внешне на первого Печорина из «Княгини Лиговской», и публика о том Печорине, больше сходном с автопортретом автора, ничего не знала, свет, прочитав «Героя», тут же признал в Печорине самого Лермонтова. И ничего, что его Печорин был белокур, хорошо сложен и с приятным лицом. Общество желало видеть в низкорослом кривоногом офицере Печорина – и видело. Даже императрица прочитала прозу Лермонтова с интересом и насильно всучила ее императору с непременным требованием прочитать. Николай Павлович чтение беллетристики ненавидел всей душой. Душа у него была совершенно военная. Он взялся за чтение и с трудом осилил пять историй из жизни этого, как он с отвращением понял, никудышного фата. Причем недовольство его росло по мере прочтения. Достаточно прочесть сохранившееся письмо к императрице – так сказать, отчет о проделанной работе:
«13 июня. 10 часов 30 минут. Я работал и читал всего „Героя“, который хорошо написан.
14 июня. 3 часа дня. Я работал и продолжал читать сочинение Лермонтова; я нахожу второй том менее удачным, чем первый…
