Так, с неудовольствия двора, начался этот отпуск, в который Лермонтов ехал с надеждой – может быть – выйти в отставку. Надежда была не беспочвенной: представления на орден и именное оружие в столицу посланы, и ему это известно. Другое дело, что они дошли до императора постепенно «снижаясь в весе», а тот в них и совсем отказал. Но Лермонтов-то считал, что вполне заслужил прощение, и даже просил товарища распродать его кавказское имущество. Теперь, поняв, что его простят вряд ли, он пишет из Петербурга на Кавказ и просит того же товарища не продавать ни коня, ни седло, ни походную кровать и сообщает, что прибудет в полк до 20 апреля, времени начала войсковой операции. Всего-то несанкционированное посещение бала – а какие последствия!
Когда Лермонтов явился-таки представляться командованию, ему тут же было велено покинуть столицу к 9 марта. Только просьбы за бабушку влиятельных людей помогли ему остаться в Петербурге сначала на месяц, пока «старушка» доберется туда из Тархан, потом еще на месяц – чтобы утешить ее старость. Елизавета Алексеевна, которая использовала старость и немощь как оружие, теперь уже действительно была немолода – ей в 1841 году уже 68 лет. Дожидаясь бабушку, Лермонтов довольно весело проводил время – чаще всего бывал у Карамзиных, постоянно общался с Евдокией Ростопчиной, с которой сдружился в столице, хотя знакомы они были с Москвы, с дней его юности. Много писал, много читал своего в карамзинском кружке, тесно сотрудничал с Краевским и даже задумывал вместе с ним издавать «Записки», но со старыми знакомыми почти не встречался – они стали ему совсем чужие. Это заметил даже Вяземский, с которым поэт стал неожиданно холоден и который приписывал такие перемены дружбе со Столыпиным (Монго).
Приехала бабушка, и была уже почти весна. Елизавета Алексеевна выглядела здоровой и бодрой, хотя жаловалась на старость. Двенадцатилетний мальчик Корнилий Бороздин, мать которого нежно дружила с Арсеньевой, запомнил ее сильной, крепкой, деятельной. Это, когда было необходимо, бабушка Лермонтова опускала плечи, сжималась и производила на тех, от кого зависел Михаил Юрьевич, трогательное впечатление: тронешь – рассыплется. Но в кругу хороших знакомых она была неколебима как скала и совершенно счастлива увидеть внука. Корнилий много слышал об этом внуке, но никогда не видел. Поэтов он представлял себе писаными красавцами, один взгляд на которых наполняет душу восторгом и трепетом. Матушку он стал умолять, чтоб взяла его в гости, когда у Елизаветы Алексеевны ее знаменитый внук будет дома.
Мать обещала, но все как-то не складывалось. Целую неделю в пансионе он ждал отпуска на выходные дни, но на вопрос, дома ли Михаил Юрьевич, получал, что был в середине недели, а теперь вот опять пропал. И вот так страдая, что настоящего живого поэта он так никогда и не увидит, в одно из воскресений Корнилий отправился со своей просьбой в церковь и там встретил мамину приятельницу, которая радушно предложила попить кофию с булочками. На обедне она была с хорошенькой племянницей, так что вопрос с кофием и булочками тут же решился.
Сидели они, попивали кофий и мило беседовали, когда вдруг в комнату вошел «офицер небольшого роста, коренастый, мешковатый, в какой-то странной, никогда не виданной мною армейской форме. Хозяйка стремительно бросилась к нему навстречу и, протягивая ему руку, сказала с тоном упрека:
– Наконец-то и меня вы вспомнили.
– Знаете, ведь это всегда так бывает, – отвечал он, целуя ее руку и усаживаясь возле нее. – Когда хочешь кого-нибудь увидеть поскорей, непременно увидишь не скоро. Сам к вам рвался, да мешали все эти несносные обязательные визиты.
Разговор начался и шел у них все время по-французски».
Мальчик написал карандашом на клочке бумажки вопрос: «Кто это?» – и передал бумажку хозяйке. Она вернула ее с ответом: «Лермонтов».
«Меня так и обожгло. Лермонтов! Боже! какое разочарование! Какая пропасть между моею фантазией и действительностью! Корявый какой-то офицер – и это Лермонтов! Я стал его разглядывать и с лихорадочною жадностью слушал каждое его слово.
