По лицу его текла кровь из порезов, которые оставили осколки стекла, алые капли падали на рубашку, но боли он, как видно, не чувствовал. Он снова шагнул вперед и повел в сторону дулом ружья.
— Туда, — он говорил по-прежнему шепотом. — Вон к той стене.
— Делай все, что он говорит, — шепнула Синтия дочери. — Не спорь с ним, и все кончится нормально…
— Мама, но он маньяк!
— Тихо! Ни слова, и делай, что он сказал. — Минуту, которая показалась ей вечностью, она ждала, пока Кэролайн подойдет к стене, молясь про себя, чтобы она не бросилась бежать к машине или к воротам. Затем, медленно, сама подошла к Кэролайн и встала рядом, взяв ее за руку.
— Главное — не спорить с ним, — шепнула она. — Если мы будем слушаться его, он ничего нам не сделает.
Держа Кэролайн за руку, чтобы та не отставала от нее, Синтия начала осторожно продвигаться к воротам.
— В чем дело, Алекс? — спросила она, чтобы отвлечь его внимание. — Что тебе от нас нужно?
— Venganza, — тем же шепотом ответил Алекс. — Venganza para mi familia.
— Месть? За твою семью?!
— Si. — Алекс шагнул к воротам, отрезая им путь к отступлению.
Стена была совсем такой, как в тот самый день, хотя они замазали дыры от пуль и смыли со штукатурки кровь его близких. Но для него это все осталось — он видел выбоины и алые пятна так же ясно, как в день смерти сестер и матери.
Теперь настал его день.
Он подумал — сможет ли эта женщина встретить смерть так же храбро, как его мать, сможет ли крикнуть ему проклятие в последнюю секунду собственной жизни.
Нет, не сможет. Гринго — они совсем другие.
Она умрет, как и все они, умоляя его о пощаде. И она уже начала…
— Но за что, Алекс? — услышал он ее голос. — Разве мы что-нибудь тебе сделали?
Разве сделали вам что-нибудь мои мать и сестры, которых убили ваши солдаты у этой самой стены? Но он не задал этого вопроса. Сейчас — не время спрашивать.
Наступил час расплаты…
Он нажал на курок. В уши ударил грохот, лицо женщины превратилось в кровавую маску, а брызнувшая на стену кровь, смыла кровь его близких. Колени женщины подогнулись, и она медленно осела на землю — совсем как в тот самый день…
Двор заполнил пронзительный крик ее дочери.
Нажимая на курок второй раз, Алекс подумал — двор навсегда останется таким, как тогда, кровь его родных вечно будет на этих стенах, а кровь гринго смешается с пылью, уйдет в ту землю, которую они отняли…
Свернув на Гасиенда-драйв, Хосе Карильо сбросил скорость, слушая, как сердито чихает мотор его грузовичка. Ладно — только бы эта развалюха продержалась то время, пока он будет работать на этих Эвансов. На деньги, которые они ему заплатят, он сможет купить себе новый грузовик. Сегодня, однако, первый день, а он опоздал — не дай Бог, потеряет, еще не получив, такое классное место. Он прибавил газу, и машина, закашляв, нехотя поползла вверх по склону холма.
Потом он вспоминал — именно перед последним поворотом он увидел этого парня, бредущего по обочине с громадным ружьем в руке, рубашка и лицо — в крови. Затормозив, он высунулся и окликнул его. Парень, казалось, его не слышал. Хосе позвал громче, парень повернул голову в его сторону.
— С тобой все в порядке? — спросил Хосе. — Может, тебе какая-нибудь помощь нужна?
Несколько секунд парень в упор смотрел на него, затем отрицательно мотнул головой и, отвернувшись, зашагал по дороге. Наблюдая за ним, Хосе увидел, как, пройдя еще несколько домов, парень исчез за воротами в высокой белой стене, с которой — Хосе как садовник сразу заметил — кто-то недавно срезал роскошные виноградные лозы. Задумчиво покачав головой, Хосе с силой нажал на газ. Он и так опаздывал.
Въехав во двор, он сразу увидел алые пятна на южной стене и на земле, а у стены — два окровавленных женских трупа.
— Иисус, Мария и святой Иосиф… — пробормотал садовник, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком. Выскочив из машины, он кинулся в дом. Еще бы знать, где телефон в домах этих гринго…
Алекс разглядывал себя в зеркало. Из глубокого пореза над правым глазом все еще текла кровь, рубашка высохла, стала бурой и жесткой.
Проверив магазин ружья, он удовлетворенно кивнул. Три из пяти патронов он уже израсходовал. Два оставшихся — вот они, поблескивают в своих гнездах.
И хотя память почти не сохранила происшедшее, он помнил, в каком именно месте голоса снова начали шептать ему по-испански, помнил он, и где они его оставили.
Услышал он их на склоне холма рядом с большой гасиендой, сидя там, он вспоминал рассказы Марии Торрес о давно минувших днях.
А перестали они шептать, когда он уже уходил с гасиенды и в воздухе сильно пахло порохом, по лицу его текла кровь, и хотя все тело болело, сердце его оставалось по-прежнему бесчувственно-пустым.
Пустым и холодным.
Но он знал — ночью ему снова приснится сон, и он увидит все, что случилось днем, и будет снова разрываться от той нестерпимой, неведомой боли, которую другие люди называют чувствами.
Но это будет в последний раз, потому что теперь он знал, откуда приходит к нему эта боль, и знал, как с этим справиться.
