И сейчас, наяву, эта мысль никуда не ушла; не ушли и воспоминания о том, что он чувствовал, наблюдая за убийством.
Значит, это и были чувства. Эмоции.
Жалость к миссис Льюис, ненависть к смуглокожему, страх за то, что может произойти после того, как он прикончит свою жертву.
Но миссис Льюис умерла, Алекс проснулся, смуглокожий исчез… а вместе с ним исчезли и все эмоции. Зато память о них осталась. И память о перекошенном лице жертвы, и еще — о словах, которые произносил смуглокожий, убивая ее.
Встав с кровати, Алекс спустился в гостиную, взял с полки толстый том испанского словаря и без труда нашел слова, которые повторял смуглокожий.
Venganza — месть.
Ladrones — грабители.
Asesinos — убийцы.
Но если месть — то за что?
И кто эти грабители и убийцы?
Слова эти не имели для него никакого смысла, и хотя во сне он узнал ее, Алекс готов был поклясться, что никогда в жизни не встречал Марту Льюис.
И не знал испанского.
Но тогда этот парень во сне — не он.
Это был просто сон.
Поставив словарь обратно на полку, Алекс пошел наверх, в свою комнату.
Но на следующее утро, развернув свежую «Ла-Палома Геральд», он долго смотрел на фотографию Марты Льюис на первой полосе.
Никаких сомнений — ночью во сне он видел именно эту женщину.
В день, когда были назначены похороны, Эллен Лонсдейл проснулась рано. Она лежала в постели, глядя в окно на удивительно безоблачное осеннее калифорнийское небо. День, по ее мнению, мало подходил для похорон. Хотя бы туман приполз с океана и окутал окрестные холмы, как часто бывает в это время года, — ан нет, небо сияло безупречной, голубизной. Лежавший рядом с ней Марш пошевелился и нехотя открыл глаза.
— Вставать еще рано, — покосившись на мужа, сообщила Эллен. — Мне просто не спится, вот я и лежу просто так.
Марш уже окончательно пробудился и, приподнявшись на локте, вгляделся в лицо жены. Протянув руку, он нежно дотянулся до ее предплечья, однако Эллен съежилась от его прикосновения и, сбросив простыню, поднялась с постели.
— Ты все еще думаешь об этом? — спросил он, зная заранее — с ним она разговаривать об этом не будет. Раймонд Торрес — другое дело, вот желанный собеседник для нее… С каждым днем Марш все сильнее ощущал, как он, Эллен и их единственный сын постепенно отдаляются друг от друга.
Как и ожидал Марш, Эллен отрицательно покачала головой.
— Честно говоря — не знаю, сколько еще смогу выдерживать все это… — Она задумалась, затем принужденно улыбнулась. — Но я буду стараться. Буду — изо всех сил.
— Может, стараться-то как раз и не стоит, — подумал вслух Марш. — Может, нам стоит… гм… сбежать на пару недель от всего этого, а за это время мы немного придем в себя… и, может, снова начнем понимать друг друга…
Руки Эллен замерли на поясе халата, она смотрела на мужа, уверенная, что ослышалась.
— Сбежать? Как… как ты можешь предлагать такое? Оставить Алекса? Кэйт? О них, позволь тебя спросить, кто позаботится?
Марш, сев на кровати, пожал плечами, затем, поднявшись, подошел к жене.
— Заботу о Кэйт, насколько я знаю, уже взяла на себя Вэл Бенсон и, по-моему, бросать не собирается. По крайней мере, у нее будет занятие более достойное, чем публично сожалеть о своем разводе.
— Это жестоко, Марш…
— Отнюдь нет, дорогая, — это всего лишь правда, которую ты знаешь не хуже меня. Алекс же, поверь, вполне в состоянии сам о себе позаботится — пусть на себя прежнего он и не похож. Самая большая проблема — у нас с тобой, и пора уже нам в этом сознаться. — Какую-то секунду Марш сомневался — говорить ли все это сейчас, может быть, стоило бы сдержаться… Но сдерживаться он больше не мог. — Ты же не замечаешь, что больше со мной не разговариваешь. За последние три дня вообще не сказала ни слова, а до того от тебя можно было услышать только о том, как, по мнению Раймонда Торреса, должны мы жить дальше. Не только Алекс, понимаешь, но и мы.
— Не вижу никакой разницы, — пожала плечами Эллен. — Сейчас мы, хотим того или нет, живем жизнью Алекса, а Раймонд знает, поверь, что для него лучше.
— Раймонд Торрес — нейрохирург, и — надо признать — гениальный, но он все же не апостол и не всемогущий Господь Бог, хотя изо всех сил пытается строить из себя именно.
— Раймонд, — перебила его Эллен, — спас нашего Алекса.
— Неужели? — Эллен увидела, как лицо мужа искривила гримаса боли. — А мне, знаешь, все чаще кажется — не спас, а украл его. Разве ты не видишь, что происходит, Эллен? Алекс больше не принадлежит ни мне, ни тебе, и ты стала тоже чужая. Вы оба теперь — игрушки Раймонда Торреса, и кажется мне, что именно этого он и добивался.
Присев на кровать, Эллен закрыла уши руками, словно, не слыша голоса мужа, могла изгнать из памяти и произнесенные им слова.
— Марш, — в голосе ее слышалась мольба, — ты не должен так поступать со мной, слышишь? Я ведь только хочу, чтобы стало лучше… и нам, и Алексу. Разве нет?
Ока показалась Маршу такой беззащитной, такой хрупкой под грузом свалившихся на нее горестей, что он, бросившись на колени перед женой, взял в свои руки ее холодные пальцы.
