Когда спагетти сварились, откинула их на дуршлаг и отставила в сторонку. На сковороде растопила сливочное масло из Диминого холодильника, кинула колбасу. Через две минуты кухню охватил приятный аромат. Я почувствовала, как голодна. Закинула в сковороду спагетти и сыр, а сверху плеснула жирного деревенского молока. Вместо сливок сойдёт и оно. Когда всё вместе потомилось минут пять я решила, что хватит. Слишком хочется есть, и томиться дольше просто нету сил.
Разложив порции по тарелкам, посыпала зеленью и достала вилки.
— На, труженик, ешь, — довольно проговорила я и в следующую секунду набила рот восхитительной макаронной тягучестью и копченым ароматом колбасы. Мммм. Захотелось мычать от удовольствия.
Я вспомнила про оливки, вскочила, открыла банку и стала есть прямо оттуда. Обожаю!
Дима ел молча, изредка провожая взглядом мои метания по кухне. Запивал чаем, заедал бутербродом. Как он тут один всё лето жить собрался?
Когда с едой было покончено, я убрала тарелки со стола и самодовольно сказала:
— Ну а посуду моешь ты, раз обед был с меня. У меня маникюр, — помахала я пальцами перед его лицом. Налила себе кружку воды, схватила ноутбук и пошла во двор, в беседку. Нужно было закончить стратегию для Глеба и быть готовой к встрече.
***
Когда два часа спустя я, потирая занывшую поясницу, вернулась в дом, я услышала громогласный Димин храп. Отличный отпуск у парня, ничего не скажешь. Против обеденного сна и я бы не отказалась! Но зато появился отличный повод сбежать на кладбище в одиночестве, без лишних глаз.
Я аккуратно пробралась в Томин сарай, схватила тяпку, ведро, тряпки и налила пятилитровку воды. Чёрт, как я это всё попру? На глаза попалась тележка, с подобной пенсионерки рвали мне колготки в трамвае в студенческие годы. Точно! Пришла пора поиметь от тебя хоть какую-то пользу.
Перчатки! Маникюр же, — улыбнулась я про себя и схватила огородные прорезиненные перчатки. Кажется, я готова.
Проверив, на месте ли телефон, я толкнула калитку и вышла. Малыш даже не шелохнулся. У него, как и у Димы, свои послеобеденные ритуалы.
До кладбища я дошла быстро. Был четвертый час дня, солнце всё также палило, но тени становились длиннее. Кроме того, на небе появились белые кучевые облака, и солнце то и дело пряталось за них. Идти было легко, тележка сзади катилась с небольшим дребезжащим звуком. Деревня будто вымерла.
А вот и знакомая ограда. Сейчас свернуть налево, потом прямо три квартала и опять налево. И мне снова не показалось — над могилами Зелениных снова веет серый дымок, как будто кто-то разжёг костёр из сырых сосновых игл. Это был отличный ориентир, хотя и очень странный.
Я дошла до оградки, внимательно осмотрела фронт работ и натянула перчатки. Сначала выдрала сорную траву, помогая себе Томиной тяпкой. Это заняло точно не меньше часа. Пот стекал со лба, я вытирала его грязной перчаткой. Да, не самая чистая работёнка. Потом я вынесла траву в ближайший мусорный контейнер и принялась мыть кресты. Оттёрла бабушкину фотографию, откуда на меня смотрело родное лицо. Молодое. Я такой бабушку никогда не видела. У нее на макушке был пучок, а вокруг лица вились еле заметные прядки. Наверняка рыжие, но фотография была чёрно-белая, поэтому оставалось только гадать.
«Бабулечка моя, милая. Вот я и пришла к тебе», — произнесла я мысленно. Почему-то говорить вслух на кладбище мне казалось неловким. «Прости, что так долго не шла к тебе. Больше десяти лет… Зато вот сейчас прибралась у тебя на могилке. И соседку твою приберу», — мысленно продолжила я монолог. Почему-то мне казалось это успокаивающим.
Я отряхнула пыль с креста и фотографии Лидии Ивановны, протёрла металлическую оградку. На большее воды не хватило. Нужно было ещё оставить для мытья рук. Затем окинула критичным взглядом плоды своих трудов и осталась довольна. По-хорошему надо было ещё покрасить и оградку и кресты, но уже не в этот раз. Мысленно сделала себе зарубку, что вернусь сюда с банкой краски и лака.
Затем в голову пришла ещё одна мысль. Я собрала все инструменты в тележку и пошла к выходу. Оставила её у калитки и пошла собрать полевых цветов. Набирала и белые зонтики тысячелистника, и розовые бутончики клевера, и сине-фиолетовые соцветия люцерны. Нашла и полянку со зверобоем, а рядом несколько веточек колокольчика. На душе стало легко, захотелось петь. Завела с полный голос:
Буйный ветер веет, былинку колышет
Былинку колышет, рубашенку сушит
Рубашенку сушит, в гости к мамке спешит…[1]
Слышала, как пели мама с Томой за столом, после рюмки-другой тёткиной наливки. Протяжно, тоскливо. Слышался мне в этой песне вой ветра по русской равнине, да тоска неизбывная по тяжкой женской доле. А сейчас захотелось прикоснуться к корням. Сзади были — сосны, вокруг — луг с душистыми травами по пояс. Дул ласковый ветер, пригоняя тучи издалека и обещая скорый дождь.
