Дни напролет – с появления первых лучей солнца и до заката, а часто и дотемна – бабушка проводила на застекленной террасе, выходящей в сад, – в постели, лежа на спине, она задыхалась. Она сидела в кресле и смотрела на сад, находя утешение в терпеливом наблюдении за тайной жизнью растений и в ежевечерних визитах Донаты. Когда та уходила, бабушка разговаривала сама с собой и вела долгие споры с Создателем, сетуя, что осталась одна в палаццо, где жизнь исполнена ностальгии и становится ей в тягость. Бабушка скучала по Джованне, любимой внучке, – та жила далеко от Италии, и непохоже было, что она вскоре вернется, – и по Витантонио, которого в конце концов полюбила больше, чем родных внуков.
Постепенно она приободрилась, но по-прежнему не выходила из дома и целыми днями грелась в лучах солнца, проникавших сквозь остекление террасы. Она сидела в кресле и смотрела на облетевшие деревья в декабрьском саду, когда пришло известие о гибели Марко и Джованни на Дону, в далекой России. Это подкосило ее: синьора Анджела вдруг почувствовала, что устала от жизни, и прекратила лечение.
Она всегда была строга к сыновьям, находя их спесивыми и слабохарактерными, но понимала, что это не только их вина. Конвертини были чересчур требовательны к своим отпрыскам, которым никогда не удавалось оправдать все возлагаемые на них надежды. Когда они были маленькими, отец не разговаривал с ними – не затыкал их, но и не слушал, думая только о делах, и в конце концов сыновья привыкли к этому и смирились с собственной незначительностью. Они могли бы лучше подготовиться к тому, чтобы усилить семейную империю, но удовольствовались выгодной женитьбой или эксплуатацией крестьян в унаследованных от отца или от брата Антонио поместьях. Никто из них никогда не мучился угрызениями совести, получив часть земель Антонио в обмен на исполнение каприза Франчески, желавшей во чтобы то ни стало оставить Витантонио и Джованну на попечение бедной крестьянки из Матеры. Они находили это странным, но в остальном их все устраивало.
Антонио был другим. Старший сын Конвертини рос при матери, она предъявляла к нему не меньше требований, но в то же время поощряла его и с самого детства оказывала ему предпочтение – до тех пор, пока Антонио не решил отправиться добровольцем на войну и она не перестала с ним разговаривать. И Анджела Конвертини все горше и горше раскаивалась в этом, жалея, что упустила последние четыре года жизни первенца, единственного из сыновей, которого по-настоящему любила. Уж больше двадцати лет минуло, а она еще не оправилась от удара, и сейчас у нее не было сил пережить смерть других сыновей. Может быть, она и не любила их так, как Антонио, но это были ее дети, и она не могла представить себе, как они умирают в холодном краю на другом конце Европы. Мысль об этом мучила ее невыносимо.
Не могла она смириться и со смертью внуков. За два года войны она потеряла пятерых: один погиб в походе во Французские Альпы, другой – при осаде порта Тобрук на севере Африки, еще двое – недалеко от Янины в Северной Греции и последний – на борту «Бартоломео Коллеони», военного корабля, прикрывавшего высадку немцев на северо-западе Крита и потопленного австралийским крейсером. Во всех этих несчастьях сыграла свою роль бездарность военачальников. Принцы, графы и маркизы без признаков необходимых для того способностей руководили войсками совместно с фашистскими главарями, добившимися высоких постов благодаря своей беспринципности и неразборчивости в средствах. Большинство отличалось неумеренными личными амбициями вкупе с презрением к жизни подчиненных. Им обещали быструю победу, но теперь армии вязли на всех фронтах, засевая поля сражений трупами.
В конце 1942 года бабушка жила с ощущением, что ее мир рушится, и когда до нее дошла весть о смерти Марко и Джованни на Дону, она решила, что достаточно пожила. Она отмерила себе еще несколько недель – лишь для того, чтобы умолять небеса даровать ей возможность проститься с Джованной и попросить у нее прощения. Но самая близкая ей внучка не давала о себе знать, и, поняв, что чуда не произойдет, бабушка перестала бороться. Дыхание стало еле заметным, лицо приобрело голубовато-бледный оттенок; она угасала, как лампада, в которую забыли подлить масла. Через два месяца бабушка умерла.
