После смерти синьоры Анджелы доктор оставался единственным, кто знал тайну Донаты. Он ни на день не забывал те напряженные часы в Доме вдов, в особенности потому, что лечил Витантонио и всякий раз, посещая его, видел родимое пятно в форме сердца – такое же, какое обнаружил много лет назад на левой ключице его отца, Вито Оронцо, когда только окончил университет и открыл практику в Беллоротондо. Увидев впервые красное сердечко на ключице Витантонио, доктор сам себе не поверил: «Ничего не понимаю! Обычно родимые пятна не наследуются!» – «Может быть, это печать проклятия?» – предположила Доната, крестясь. Теперь, протягивая Витантонио руку, доктор усмехнулся, вспомнив этот разговор.
– Больше я не смогу приносить тебе книги, меня высылают на остров Липари, – сказал он вместо приветствия. – Завтра меня депортируют в Таранто, а оттуда через Реджо, Мессину, Милаццо – и на мелкие острова… Будь я моложе, счел бы это путешествие увеселительной прогулкой.
– Сочувствую! Но, полагаю, лучше быть высланным, чем томиться в тюрьме?
– Пожалуй, мне остается утешать себя тем же. Тебе нужно что-нибудь? Книги, лекарства?.. Могу достать перед отъездом – мне не разрешают брать с собой почти ничего.
– Хинин? – спросил Витантонио.
По возвращении в Матеру Витантонио благодаря хинину на несколько месяцев стал очень популярен; в те дни в горах Лукании обладание хинином делало человека богом[38], а место его обитания превращалось в центр паломничества, который мог привлечь внимание карабинеров. Потому, когда Витантонио выгонял скот на пастбища Мурджи, ему пришлось несколько раз менять место своего пастушьего жилища.
Когда в хижину вошла тетя, полумертвая от усталости, Витантонио обнял ее, дал стакан воды и подождал, чтобы она отдышалась. Уже несколько дней он обдумывал, как сообщить о своем решении сражаться на стороне союзников. Увидев, как она устала, он смешался и вместо этого спросил о Джованне:
– Ты ничего не слышала об Уаннин?
Поселившись в Матере, Витантонио стал называть Джованну на местный манер, «Джуаннин», а иногда пользовался уменьшительным «Уаннин». Он привык говорить на этом диалекте, знакомом с детства. Он часто слышал его от тети, хотя в Беллоротондо она прибегала к нему, только когда сердилась на детей или хотела обозначить свои границы в спорах с бабушкой.
– Она по-прежнему служит медсестрой в лагере беженцев на юге Франции, но несколько дней назад написала, что собирается вернуться в Италию, – ответила тетя с едва заметным беспокойством, которое всегда испытывала, говоря о Джованне. – Она пишет, что очень скоро мы лицом к лицу встретимся с фашистами и в этот решающий час она должна быть здесь, с нами, как Сальваторе. Письмо пришло в понедельник, но написала она его чуть ли не месяц назад, из-за войны почта работает ужасно. Поди знай, быть может, она уже в пути и, вернувшись в Беллоротондо, я встречу ее там.
Джованна возвращается домой – это была лучшая новость для Витантонио, ему никогда не нравилось, что сестра рискует жизнью на оккупированной немцами территории. Ее защищал итальянский паспорт, но Витантонио знал, что Джованна не умеет сдерживать отвращение, внушаемое ей нацистами. Пытаясь скрыть волнение, он перевел разговор на сына Тощего:
– А Сальваторе в Италии?
– Недавно мы узнали, что он вернулся полгода назад, но его арестовали, едва он сошел с корабля в Бари. И больше никто его не видел. Говорят, его держат где-то здесь же, в Апулии, в тюрьме, которую контролируют фашисты.
Донату разрывали противоречивые чувства. Она беспокоилась о Джованне, которая по возвращении могла разделить участь Сальваторе, в то же время она с удовлетворением отметила, что Витантонио, сам того не зная, с каждым днем становился все ближе к своим корням и выучился наречию их предков. Увидев на лице тети улыбку, Витантонио решил, что можно признаться в своих намерениях.
Три года прошло с тех пор, как он укрылся в Матере. Три бесконечных года, в течение которых он убедился, что правильно поступил, отвернувшись от фашистов, в течение которых определился, на чью сторону встать, и нищета ютившихся в скальном городке крестьян укрепила его решение. Было лето 1943 года, пришло время взять в руки оружие и доказать, что он не трус. Он нетерпеливо ждал третьего воскресенья июля, чтобы поведать тете о своих планах. Все мучившие его сомнения могли разрешиться, острое желание встать на сторону правды и справедливости могло осуществиться без необходимости идти против своей страны. Просто нужно было обратить взор в другую сторону и сражаться вместе с союзниками за Италию, свободную от нацистов и фашистов.
– Тетя, я отправляюсь на войну, – сказал он вдруг, без подготовки. – Союзники вот-вот высадятся в Италии. Вместе с другими беглецами мы сформировали здесь, в Матере, отряд антифашистов, чтобы помочь, когда они придут.
Доната ничего не ответила. Она закрыла лицо руками и заплакала. Витантонио попытался утешить Донату, обнял ее и хотел утереть ей слезы.
– Тебе нельзя… – наконец вымолвила она.
