Витантонио был прав: в этот час они никого не встретили. Местные крестьяне, как всегда, вышли затемно, чтобы прийти на свои наделы с первыми лучами солнца, а карабинеры еще спали. Небо было прозрачное, но солнце, встававшее из-за Мурджи, предвещало еще один душный день, если только не подует ветерок с моря. Лето в тот год казалось бесконечным. Они спустились в овраг по самой крутой тропке на правом склоне, и когда до дорожки, бежавшей вдоль ручейка, оставался буквально один шаг, Витантонио почувствовал что-то странное и застыл на месте. Он не стал дожидаться, пока выяснится, что именно его насторожило, просто что-то было не так. Молниеносным движением он схватил Джованну за талию, дернул назад, притянул к себе и зажал ей рот рукой. Через секунду послышались голоса.
– Немцы. Тихо, – прошептал он ей на ухо.
Вжавшись в отвесную скалу, они увидели немецкий патруль, шедший вдоль русла на дне оврага; немцы остановились как раз напротив тропинки, с которой секунду назад должны были сойти Витантонио и Джованна. Оба затаили дыхание. Паника парализовала их. Растительность в овраге была скудной, кроме скал, за которыми они укрылись, прятаться было больше негде. Немцы о чем-то поспорили, затем продолжили свой путь по руслу на север и скрылись за кустами ежевики. Джованна без сил откинулась назад, на Витантонио, она слышала его частое дыхание у себя над ухом. Они постояли немного, потом Джованна обернулась. Их губы едва не встретились. Наконец Джованна произнесла:
– Я рада, что мы не брат с сестрой.
Витантонио всмотрелся в изумрудные глаза, которые завораживали его с самого детства, и затрепетал. Он осторожно прикусил ее губы, словно пробуя их на вкус. Затем все ускорилось. Его правая рука, лежавшая на животе Джованны, решительно скользнула ниже, он повернул девушку к себе и поцеловал со всей страстью, копившейся с того дня, когда он лежал больной, а она появилась на пороге в цветастом платье и черешневых сережках.
Взявшись за руки, они спустились к ручейку на дне оврага и пошли вдоль него на юг, время от времени переглядываясь и смеясь, словно впервые встретились.
Они шли среди крапивы и ежевики. Ниже по течению растительность стала более разнообразной, тимьян, розмарин и дикие розы спускались по склонам оврага к самой воде, смешиваясь с сарсапарелем, мальвами и лавандой, тут же росли мастиковые кусты и зизифус, изредка встречались кусты тамариска – свидетельство близости Тарентского залива. Кусты ежевики были тяжелы от ягод. Витантонио нарвал горсть и клал их в рот по одной, ягоды были спелые и очень сладкие. Больше часа шли они вдоль русла по направлению к Монтескальозо, дойдя же до заводи Юро, растянулись на траве в тени зарослей тростника и камыша. Увидев блестящие зеленые глаза Джованны, Витантонио снова поцеловал ее, и они забыли обо всем на свете.
Час незаметно летел за часом; они лежали, укрытые свежей травой, какая бывает вблизи водоемов. Окрестности заводи были параллельным миром, далеким от войны и человеческих страданий. Сдержанное пение цикад мешалось с оживленным стрекотом кузнечиков и жужжанием пчел, ос, жуков.
Они не знали, сколько времени провели в объятиях друг друга. Воздух меж тем наполнился разноцветными стрекозами и яркими бабочками, которые порхали тут и там, словно любопытствуя, и наконец осторожно садились на чертополох, на клевер, на тимьян, казалось выбирая растения, подходящие им по цвету. Два больших махаона с черно-желтыми полосками на крыльях дважды облетели кустик фенхеля и скрылись, пролетев над обнаженной Джованной. Витантонио смотрел на нее, словно пытаясь запомнить. Он лежал на боку, подперев голову левой рукой, а правой медленно перебирал волосы Джованны, гладил ее грудь. В животе у него тоже порхали бабочки.
– Джуаннин, – вырвалось у него словно вздох.
– Джуаннин? Никто меня так не называл с того лета, когда тетя поссорилась с бабушкой из-за твоей конфирмации.
Они снова с любопытством разглядывали друг друга, касались губ, глаз, шеи; целуя их, будто пытались запомнить друг друга на ощупь, сохранить в памяти вкус и запах на случай новой разлуки. Страсть опять вспыхнула в них неудержимо, грубо… Затем, в минуту отдыха, он, лежа на спине, спросил:
– Ты рассердилась и уехала, потому что мать не сказала нам правду?
Она привстала, чтобы видеть его лицо, и подперла щеку рукой.
– Как я могла на нее сердиться? Ты понимаешь, чем она рисковала, чтобы спасти тебя?
– Тогда почему ты уехала?
– Чтобы молчать, чтобы сохранить тайну. Я знала, что не смогу скрывать от тебя правду, если останусь. Я уехала, чтобы не разрушить заговор, который тетя наложила на проклятие Пальмизано.
Он еще раз поцеловал ее в губы и сказал:
– Пойдем! Я волнуюсь из-за патруля, который мы видели утром. В последнее время немцы стали очень нервными.
– О чем вы говорили, когда я пришла в пещеру? У вас есть тайник с оружием?
– Союзники приближаются к Матере, и мы думаем, как им помочь. Мы давно уже готовимся сражаться за освобождение Италии.
