— Если не возражаешь, постели себе сама. — Очень стараюсь, чтобы голос звучал спокойно. — Простыни в сушильном шкафу.
— Господи! Я-то думала, хоть дома отдохну! — едко бросает она. — В универе назаправлялась по горло.
— А у меня полно дел помимо заправки постелей. От тебя не убудет.
Мы наконец-то обмениваемся нашими давно привычными взглядами любящей матери и любимой дочери.
Вдруг Кит выпрямляется, глаза ее загораются, и девушка, улыбаясь, делает шаг вперед: на пороге возникает высокий юноша.
Парень тянет мне руку, открыто смотрит в глаза. Точно, окончил частную школу. Брюки от костюма, шерстяное пальто, очки в темной оправе. Старше Джеза года на четыре. Гарри принадлежит к тому типу мужчин, которые никогда не бывают молодыми. У Джеза отсутствует внешний лоск. Именно это в нем я и люблю — эфемерную способность жить одним днем. Образно говоря, форма пока неопределенная, но вот-вот готовая сгуститься в жесткую и неподатливую, из которой возврата нет.
— Мам, это Гарри. Гарри, это моя мама Соня.
— Рада знакомству, Гарри.
Юнец в ответ улыбается, держит мою руку в своей чуть дольше, чем мне хотелось бы, рассматривая меня сквозь очки. Интересно, обсуждали они меня по пути сюда, а если говорили — что дочь ему рассказала?
Кит просияла — из-за моей спины показывается Грег. Пропускаю его в кухню, отец и дочь глядят друг на друга и смеются.
— Дай-ка посмотреть на тебя, дочка, — говорит Грег, кладя ей руки на плечи.
Кит счастливо улыбается родителю. А тот уже тянет ее в гостиную, кивком указав на Гарри.
Меня оставили заканчивать готовку. Я зарядила CD в проигрыватель: Бах, сюита для виолончели. Мою, чищу картошку, режу на четвертинки и кладу в духовку запекаться. Грег возвращается в кухню, подходит к винной стойке за бутылкой «Сансера» к первому блюду, кладет ее в холодильник.
— А где кларет? Мы же оставляли «Шато Лафит» на совершеннолетие Кит! — спрашивает он. — Вот здесь стояла!
До этого момента я о вине и не вспоминала. Вытащив тогда пробку, я думала только об удовольствии разделить напиток с Джезом. А сейчас гляжу на Грега и понимаю: вот-вот разразится буря.
— О, это… — бормочу.
— Что, Соня? О чем ты?
— Извини, Грег. Я случайно открыла его. Как-то вечером после занятий. Мы прикончили бутылочку, и я решила взять со стойки еще. А на этикетку не посмотрела…
— Мы хранили ее несколько лет. Ты в своем уме?
— Ну… это же всего лишь вино.
— Не понимаю. Это ведь твоя идея была сохранить его до дня рождения Кит в июне. Не моя. Но я думал: классный способ отметить такой особенный день рождения, лучше не придумаешь… И теперь ее нет!
Терпеть не могу, когда муж смотрит на меня, будто гадает, страдаю я от раннего климакса или от слабоумия, то есть от хворей, которые не обсуждают в благовоспитанном обществе. Доктора любят командовать. Всегда делают вид, будто знают о вас нечто секретное. Держат вас в тревожном состоянии, словно распознали некий ужасный симптом, и ждут момента, чтобы объявить о нем.
— Грег, я в тот вечер расстроилась, как и ты сейчас. А потом подумала: ну что я дергаюсь? В той бутылке было всего лишь несколько давленых виноградин. Случаются вещи и пострашнее.
— Эти давленые виноградины были собраны в год рождения Кит и выдерживались с тех самых пор. Этому цены нет. Время не отмотаешь назад.
— Мне надо приготовить мятный соус, — вздыхаю и отворачиваюсь от мужа. — Сожалею. Что еще я могу сказать…
Пестиком в ступке толку листья мяты. Они из зеленых становятся коричневыми, расставаясь со своим ароматом. Добавляю уксус и сахар, энергично размешиваю получившийся соус. Половина моего разума все время где-то не здесь. Часть меня — в этом мире жареной лопатки и соуса, отполированных бокалов, скатертей, а другая, хоть и тайная, ощущается как реальная, настоящая, целиком поглощена Джезом. Запахом Джеза напоен воздух вокруг меня. Натираю барашка розмарином и чесноком, представляя, что смазываю плоть Джеза. С содроганием вспоминаю, что мальчик не рядом, а в конце аллеи, в запертом гараже. А так хочется, чтобы он был здесь, наверху, в уютном облаке света музыкальной комнаты.
Через полчаса мы садимся за стол. Грег за все это время так со мной и не заговорил. Бах отыграл, и повисло неловкое молчание. Каждый будто не знал, что сказать. Я зажгла свечи и поставила в центр белой скатерти вазу с подснежниками. В кухне тепло, огоньки отражаются в не прикрытых занавесками окнах.
— Мы с Гарри любим играть в скрабл после обеда. — Кит наконец нарушает тишину и тянется к вину. — Но я, мама, рассказала ему, что ты не любишь настольные игры.
— Спасибо, нет, — отвечаю с улыбкой.
— А что так? — спрашивает Гарри. — Боитесь проиграть?
— Наоборот, — смеюсь, — я не очень хорошо понимаю все это. Словесные шарады совсем меня не интересуют. Но вы поиграйте, пожалуйста.
— Всегда мечтала жить в большой такой семье, где после обеда играют в настольные игры, — грустно говорит Кит. — Мама никогда не играет. А вдвоем в скрабл неинтересно. Пап, сыграешь с нами?
Грег пожимает плечами. Ему всегда очень трудно отказывать дочери в чем-то, но сейчас он решается:
