Я поднимаюсь из-за стола, убираю тарелки, сгребаю объедки в корзину.
Входит Кит. Угрюмо смотрит на нас.
— В чем дело, Китти? — спрашивает Грег, раскрывая руки ей навстречу.
Девушка подходит, отец обнимает ее.
— В вас двоих, — говорит она. — Я-то думала, после моего отъезда все наладилось.
— Ох, Кит, — говорю я, — разве когда-то было лучше? Пока ты жила здесь?
— Вы всегда ссорились. А я всегда думала, что это из-за меня. Думала, уеду — и будет хорошо.
— Солнышко, — произносит Грег, — все родители ссорятся. И ты здесь совершенно ни при чем. С чего ты это взяла? Мы оба очень любим тебя. Да, Соня?
— Конечно.
— И друг друга обожаем.
Муж смотрит на меня и улыбается. Я улыбаюсь в ответ.
— Но переехать не соглашаешься?
Дочь произносит слово «переехать» так, будто все уже решено. Ими же. Открываю было рот…
— Это не значит, — перебивает Грег, — что мы не любим друг друга, доченька.
— Ну а Гарри, — говорю я. — Похоже, это… всерьез?
— Мы отлично ладим. — Кит пожимает плечами. — О пап, я рассказала Гарри про твою акустическую гитару — ту, что ты привез из Испании. Но почему-то не нашла ее. Ты ее куда-то сплавил?
Чувствую, муж пытается встретиться со мной взглядами. Так, пора заняться пудингом.
— Попробуем лимонный пирог? Он из «Родоса». И, Кит, для тебя есть пирожное «Принцесса».
Дочка бочком пробирается ко мне. Обнимаю ее, и что-то исчезает, словно от меня отваливается слой оболочки. Мельком вижу ту маму, какой помнила себя раньше, — мать, которая недолго была довольна своей судьбой.
Покончив с пирожным, Кит возвращается и становится рядом, у раковины. Я очищаю противень от пригоревших кусочков. Снова думаю о Джезе: как он там? Эти мысли нагоняют тревогу. Парень сейчас недостижим для меня, и это неправильно. Он должен быть в теплой музыкальной комнате. Все идет как-то не так. Будто что-то ценное, настоящее выходит из-под контроля.
— Помнишь то лето? — спрашиваю Кит.
Она вытирает противни, которые я вымыла.
— Тогда все гнило. Было душно и сыро. По всей Восточной Англии зерновые портились на корню, стояла такая вонь… Появились жуткие комары. Кошек замучили блохи. А у тебя на голове завелись вши.
— Мама, ну зачем об этом сейчас? Вши… тьфу, гадость!
— Эй! Ты же учишься на медицинском!
— Да, и что? Прибереги воспоминания о паразитах для кого-то другого. Не моя это тема.
— Ну и ладно. Помню, через дорогу, на капустном поле, листья кочанов заплесневели. Смрад стоял ужаснейший! Я думала, на нашу землю пало какое-то проклятие. Все, что должно было спеть и плодоносить, жухло и хирело. Потом мы с тобой тоже заболели на неделю или больше.
— Не помню, — говорит Кит.
— Немудрено. Тебе тогда и шести не было.
— Все равно, к чему вспоминать то лето? Можно припомнить кое-что получше. Например, май, деревья, усыпанные цветами. Помнишь цветущую коровью петрушку вдоль живой изгороди? А васильки в саду в июне? Господи, я порой так скучаю по Восточной Англии! Там правда чувствуешь, как меняются времена года. А в городах это нереально.
Конечно, провинция — настоящий дом для Кит. Она познавала мир под необъятными небесами, посреди маковых полей. Первые отражения на ее чистой детской сетчатке — белые облака на фоне синего неба и зеленый свет, сочащийся сквозь густые кроны каштанов. Первые впечатления мы получаем задолго до того, как сознаем, что можем видеть, и они навсегда впечатываются в недра нашей памяти. Из них формируется истинный образ дома.
Мои первые «картинки»: река и ее грязь, кости и гладкие меловые камешки, вынесенные на берег, керамические дренажные трубы, изношенные детали машин и прибитые к суше бревна. Канаты и цепи, украшенные влажно-блестящими водорослями. Низкие серые небеса над высоченной стеной электростанции и ее темные монолитные трубы. Стальной угольный причал вытянул над рекой лязгающую бурую ручищу. Кит никогда не видела Восточную Англию так, как я. Для меня это было как изгнание.
В самом деле, отчего же я говорю именно о том единственном гадком лете? Почему хочу натолкнуть ее светлые воспоминания на нечто мрачное, что лучше было бы забыть навеки?
— Ты абсолютно права, — вздыхаю я, вытираю стол и включаю кофемашину. — Храни в сердце добрые воспоминания. Пожалуйста, дорогая. Это очень важно.
Позже, когда Кит и Гарри отправились наверх спать, Грег возвращается на кухню и включает CD гитариста Джона Уильямса. У меня сердце замирает. Муж садится за стол напротив, наливает нам в бокалы по большой порции коньяка, тянется над столом ко мне и берет за руку. Просяще улыбается бледными губами пожилого человека. Щетина у него седая. Длинные волоски торчат из ноздрей и ушей. Под кожей — паутинка тоненьких красных лопнувших вен. Он сжимает мою ладонь:
— Прости за то, что я наговорил.
— Что? За что тебя надо простить?
— За обвинение в пассивной агрессивности. Это ни в какие ворота…
— Да все нормально, — вздыхаю я. И убираю руку.
— Сядешь рядышком?
