— Как ты, милая? Поправилась? Мы все переживали, вдруг ты подхватила свиной грипп! Между нами, выглядишь слегка усталой. Но в то же время великолепней, чем всегда. И похудела!
— Быть может. Чуть-чуть.
— Не хочу сказать, конечно, что тебе это было необходимо, но грипп может помочь выделить скулы, что совсем неплохо в среднем возрасте.
— Саймон!
— В мои годы над внешностью приходится немножко работать. Красота больше не принимается как должное. — Он протестует, возмущается против течения времени, словно это личное оскорбление. — Мне пятьдесят пять, Соня! Это же издевательство! Как может мне, Саймону Свейвеси, быть пятьдесят пять? Я что, выгляжу на эти годы? Это написано у меня на лице?
— Ты нисколько не изменился с тех пор, как мы виделись в последний раз.
— Да? А отвисшие щеки! И, кажется, растет двойной подбородок.
— Наши с тобой голосовые упражнения помогут справиться со всем этим, — успокаиваю его, наливая ему кофе. — Пей, и пойдем работать.
Солнце заглядывает в окно на кухне. Заливает светом подоконник, наполняя помещение радостным сиянием, которое дарит так редко. Я смотрю на ряд банок с мармеладом, янтарно светящихся в его лучах. Чувствую легкую отстраненность от всего мира, видимо, потому, что почти всю ночь не спала.
— Ну а как бизнес? — спрашивает Саймон. — Не слишком тебя побил экономический кризис? Одно хорошо: люди не обходятся без эскапизма… О, это я вот к чему: выбраться на «Тоску» здоровье тебе позволило?
— О да, едва-едва. Это был восторг! Ты удивительный, Саймон! Как всегда, впрочем.
Есть некая утонченность в ненадежности моей тайны, хрупкость — в двойной жизни. Я и не думала, что присутствие Джеза в доме так на меня повлияет. Каждый раз, когда удается извернуться и выйти сухой из воды, чувствую подъем, сравнимый только, быть может, с детскими восторгами.
Ветерок с реки несет новый, едва уловимый аромат — свежесть после мрачного, придавленного тучами химического гнета зимы.
— Потрясающий день! — восклицает Саймон.
Он облокотился на подоконник и глядит на реку. При таком освещении вода кажется почти твердой, как атлас или полированный металл.
— Как думаешь, может, наконец пришла весна?
День и правда великолепен. В сердце что-то поднимается, словно маленький паучок на шелковом парашютике летит-скользит к весеннему небу над рекой.
У меня есть Джез. Он поправляется благодаря мне. Чувствую себя в точности как когда-то в детстве, в первый день летних каникул, когда проснулась и осознала, что ужасы школы так далеки, что о них даже думать не надо. Что впереди долгие свободные дни.
Когда Кит было лет шесть-семь, она как-то сказала, что слышала писк летучей мыши. Мы успокоили девочку, ответив, что она ошиблась: человеческие уши не способны уловить этот звук. Сейчас я обнаруживаю в себе чувства небывалой высоты. Даже не подозревала, что способна на такое. Головокружительные пики эмоций, словно крик той летучей мыши, ошибочно казались мне запредельными для человека.
В одиннадцать Саймон уходит, и я поднимаюсь проведать Джеза.
— Где я?
— Все в порядке. Ты снова в музыкальной комнате.
Мальчик непременно должен чувствовать этот подъем, это просветление атмосферы, эту радость солнечных лучей, что бьют сквозь высокие окна, согревая его постель.
— Какой сегодня день? Который час?
— Сегодня понедельник. Скоро полдень. Хочешь кофе?
Парень отвечает, что ему еще худо и кофе пока не хочется.
— Захочешь сполоснуться — в душевой новое мыло и свежие полотенца. Музыкальная аппаратура вся на месте. Книги, радио. И я здесь, под рукой, ухаживаю за тобой. Знаешь, я счастлива делать все это для тебя.
— Мм… — Юноша все еще очень нездоров, но дышит лучше.
Ему едва хватает сил открыть глаза. Тело снова бьет дрожь.
— Спина болит, — жалуется Джез. — Между лопатками.
— Тебе надо отдыхать. А еще — вымыться и почистить зубы.
Несу подопечному фланелевое белье, зубную щетку. Отмываю и чищу его, как умею. Мальчик так слаб, что только с моей помощью поднимается и доходит до туалета; облегчается, шатаясь, возвращается к кровати и с тяжким вздохом ложится.
— Сейчас принесу тебе бутыль с горячей водой.
— Да-да, пожалуйста! Такая холодина! У меня пальцы будто смерзлись. О, смотрите, они стали совсем тонкими!
Заталкиваю бутыль под простыни и думаю: «Парень сейчас явно в полубреду, значит можно наклониться и поцеловать его, не напугав». Но губы Джеза болезненно сухи и обметаны, от него резко и неприятно пахнет. Вдруг мальчику снова станет хуже?
Спускаюсь в прихожую к компьютеру Грега — он на столе, который блокирует дверь на улицу. Мы никогда не пользуемся этим входом. Гуглю симптомы Джеза. Скорее всего, это пневмония. Значит, он проболеет еще долго, потому что очень слаб. Этим объясняется и кашель, и боль между лопатками. Но пусть все это и звучит грозно, врачи не понадобятся, если я буду хорошо заботиться о мальчике. А я именно это и собираюсь сделать.
