Итак, диагноз поставлен. Я еще немного сижу в «Гугле», увлекшись интернет-серфингом. Рассматриваю скульптуры Нади, по ссылке захожу на сайт, где она покупала «Модрок» для торсов беременных, о которых рассказывала Хелен. Импульсивно заказываю комплект для себя. Затем нахожу в «Фейсбуке» страничку о Джезе, которую ведут Мик и Мария. С экрана мне улыбается он. Лицо — чуть полнее и радостнее. Парень с друзьями, со взрослыми, которых я в жизни не видела, с гитарой и с группой девушек. Смотреть на Джеза с другими людьми, в другой жизни невыносимо, и я поспешно выключаю компьютер.
Поднимаюсь взглянуть на подопечного. Юноша мирно спит на боку. Рулон липкой ленты остался на лестничной площадке. Подхватываю его, отрываю нужную длину и надежно, в несколько витков, связываю запястья Джеза у него за спиной. Потом иду вниз, еще раз проверяю замки и решетки на окнах. Убеждаюсь, что входная дверь закрыта на засов. Даже принимаю дополнительные меры безопасности: задергиваю шторы — что делаю крайне редко с тех пор, как мы только смотрим на дорожку и реку, — и закрываю ставни на кухне. Снаружи дом, наверное, выглядит запечатанным наглухо, будто хозяева уехали. Кладу в ящик на кухне рогипнол, который прописал мне Грег. Пусть будет под рукой, вдруг потребуется бросить Джезу в стакан.
Возвращаюсь к парню. Он не спит. Жалуется на ломоту во всем теле.
— А что с моими руками? — спрашивает он тревожно.
Думаю, может, болезнь вкупе с коктейлем из лекарств, которыми я кормила малыша, затуманила ему рассудок? Может, он просто не помнит, что лежал связанным в гараже? Если так — это добрый знак. Никто из нас не хочет об этом вспоминать.
Присаживаюсь на кровать, гляжу на парня с искренней жалостью:
— Думаю, я могу тебе доверять. Я просто предприняла кое-какие меры предосторожности, ты ведь первый раз спускаешься вниз. Как только докажешь, что не собираешься совершать глупостей, сможешь спускаться со свободными руками. Обещаю.
— Я — спускаться? Куда?
— В кухню, — улыбаюсь я. — Пожалуйста, не смотри так испуганно. Проведем этот день вместе. Я буду готовить, а ты можешь поговорить со мной.
— Так я все еще здесь?
— Верно. Ты в Доме у реки. Все хорошо.
— А домой я вернусь? Вы обещали отпустить меня. Говорили!
Глажу мальчика по голове:
— Конечно, ты поедешь домой. Думаю, уже скоро. Очень скоро.
Понедельник
Соня
Полдень близок к идиллии. Джез сидит за столом, его руки — за спинкой стула. Я готовлю. Укутала мальчика бело-зеленым одеялом, чтобы не замерз. Наполнила горячей водой бутыль и подсунула под одеяло ему на колени. Поставила диск Джеффа Бакли в СD-плеер, мы слушаем «Аллилуйя».
Готовлю больному горячий пунш: виски с лимоном, медом и водой. Из осторожности подаю не в стеклянном, а в пластиковом стакане. Джез пьет маленькими глоточками. Я держу стакан у его губ, потому что сам он не может. Юноша вряд ли сейчас в состоянии сделать что-нибудь импульсивное. Наши отношения изменились: он понимает, что я выхаживаю его, что искренне желаю ему добра.
Обваливаю в муке кусочки курицы, чтобы запечь нам на обед, если, конечно, у Джеза будет аппетит. Нарезаю шалот тонкими ломтиками, жарю на оливковом масле, добавляю бекон. Пока готовлю, поглядываю на Джеза. Наверное, хотелось бы видеть парня таким, как в тот первый день, — пьющим вино, развалившись за кухонным столом. Душа разрывается, когда гляжу на него сегодняшнего: по лицу мальчика тихо катятся слезы и падают в пластиковый стакан; из носа тоже течет; длинные блестящие струйки-нити капают с верхней губы. Заметив мой взгляд, юноша заходится в рыданиях.
— О Джез!
Вытираю ему нос, промокаю лицо чистой тряпочкой и даю попить воды.
— Послушай, ты был серьезно болен. Но уже идешь на поправку. Пожалуйста, не плачь. Я позабочусь о тебе. Все наладится.
Мало-помалу его рыдания стихают, мальчик делает глубокий вздох и слабо, застенчиво улыбается мне:
— Простите. Просто… так худо…
На кухне становится теплее. Джез корчится, жалуется на жару. Стряхивает одеяло, которым я его укрыла, и просит стянуть с него толстовку. Это не так просто, ведь руки у парня связаны. Я отвечаю, что снимать не буду, но закатаю рукава. Делая это, пристально рассматриваю мальчика: широкие запястья с выпирающими косточками, клин света вдоль аллеи между лучевой и локтевой костью, на лбу испарина, бисеринки пота в сгибах локтей.
— Неужели нельзя просто снять ее? Мне жарко. Ужасно.
Я бы с удовольствием освободила его запястья, стянула бы через голову толстовку. Но даже с таким жалким и больным Джезом я боюсь рисковать.
Закатав ему рукава, продолжаю смешивать соус, молоть перец.
— Ну, как? Полегче?
— Да. А что в тех банках? — спрашивает он, немного помолчав.
— Мармелад, — отвечаю, проследив за его взглядом.
— А… Вы его делали, когда я пришел.
— Верно. Я всегда делаю мармелад в феврале, как мама. Семейная традиция. Запах… Любимый, хоть и навевает грусть.
— Мне тоже бывает грустно от некоторых воспоминаний. Не потому, что они сами по себе печальные, а потому, что эти события уже прошли. И никак не вернуть…
