Наконец парень спрашивает, что случилось в ту ночь, когда я его отпустила. И я пытаюсь рассказать.
Когда я вернулась в музыкальную комнату, уже почти стемнело. Привязала динги к цепи под стеной, у каменных ступеней. Начинался прилив. Джез, развалившись, в забытьи сидел в кресле-каталке, готовый к отъезду. Я вытолкала ее со двора и далее — через аллею до спуска к воде. Весла лежали на рычагах каталки. Я везла мальчика по пешеходной дорожке вдоль реки, в черной тени угольного причала, к ступеням, где дожидалась моя лодочка. На сердце было легко, все страхи ушли. Совсем не так, как в ту ночь, когда тело Хелен упало в прожорливую реку и меня сковало оцепенение от осознания того, что я натворила. Сказочный закат угас. Было темно. Оранжевые огни зданий на другом берегу буравили воду. Динги, привязанный у верхних ступеней, учтиво кивал нам на весеннем приливе, словно рассказывая, с каким нетерпением ждал.
Джез легко соскользнул в лодку. Каталку я оставила на лестнице, она больше не понадобится. Кто-нибудь заберет — в аллее ничего не пропадает зря. Скорее всего, она очутится на Дептфордском рынке, или какая-нибудь заблудшая душа приспособит ее под лоток на колесиках либо под детскую коляску.
Я забралась в лодку позади мальчика, вставила весла в уключины. Несколько минут потратила на то, чтобы подготовить его. Гипс я сняла. Его кожа все еще была теплой после «упаковки» и скользкой от вазелина. Уложила парня симметрично — голова на носу, ноги почти упираются в корму. Лодка-то маленькая.
Оттолкнулась веслом и начала грести по темной воде. Мы легко скользили вверх по течению: я знала о приливе. Ночь была теплая. Как и прошедший день. В феврале бывают такие странные дни, и все думают, что весна уже пришла. Пабы — битком, люди выходят подышать на деревянные террасы. Проплывая мимо, слышим смех, обрывки разговоров. Все питейные заведения мне знакомы, ведь я много лет живу на реке: «Трафальгар», «Проспект Уитби» на севере, «Мэйфлауэр» на юге. Воспоминания о наших с Себом денечках отражаются словно огни в воде, когда мы проходим мимо каждого из них. Я гребу вверх по течению, и падающие с весел капли зажигаются от огней обоих берегов. Состояние покоя и полного согласия с собой. Джез у моих ног, лежит на спине, такой тихий, пассивный. Как хочется, чтобы это путешествие не кончалось… Река нежна и тиха. Джез и я — мы на лодке, вдвоем, мы вместе, и никого нам не надо.
Мы доплыли до северного берега под мостом-шоссе. Гребу в тень между сваями. В наши дни здесь висели бы зловещие увядшие венки, обозначая место трагедии. Но мы не стали выделять место гибели Себа, когда отвязали моего брата от веревки, обмотавшейся вокруг его шеи. Веревка душила его, когда он кричал мне: «Держи!» — а плот начал тонуть. Я и держала, тянула в темноте… Себа накрыло волной от прошедшего мимо речного трамвайчика, и я потянула еще сильнее, чтобы не дать воде утащить его. Откуда ж мне было знать, что веревка, которую я тяну изо всех сил, душила его.
— Тяни, Соня! — кричал мальчик. — Тащи! Держи меня! Помоги!
И я тащила. Тянула, чтобы спасти его.
Я замолкаю. Поднимаю взгляд. А Джез уже ушел — тихонько, не прощаясь.
Так странно… Порой чудится, будто я слышу реку здесь, хотя мне говорят, что это игра воображения, потому что до реки много миль по автостраде. А еще промышленные зоны и обширные пригороды, прежде чем доберешься до парка, где можно стоять в разгар прекрасного дня в окружении зелени и обнимать взглядом весь Лондон. Только тогда можно мельком увидеть реку, крадущуюся между Куинс-Хаусом и отвратительными строениями эпохи восьмидесятых на другом берегу, за которыми торчат высотки Кэнэри-Уорфа. Это и сейчас хорошая прогулка: вниз меж пышных кедров, мимо Кондуит-Хауса и на выход из парка через старинные, кованого железа ворота, к подножию холма. Потом надо пересечь Гринвичский базар и пройти мимо «Катти Сарк», укрытой белым пластиком на время реставрации, — и только тогда вы ступите на дорожку возле реки, где перила старого Морского колледжа отбрасывают на плитняк длинные, похожие на решетку тени. Путь долгий-долгий.
