Проклятие темных вод полностью

Мать берет письмо здоровой рукой, несколько долгих минут молча всматривается в почерк Себа здоровым глазом. Наконец кладет руку с дрожащим листочком на больничное одеяло, и тот выскальзывает из ее пальцев. Поднимает руку, поправляет волосы и опускает ее на грудь.

— Мы отослали Себа подальше, чтобы остановить тебя. Брат с сестрой творили немыслимое!

Волна стыда обжигает меня.

— Но ты упорствовала, начала с ним переписку.

— Себ ненавидел ту школу. В письмах он просил забрать его оттуда. Я получила послание с просьбой пригнать «Тамасу». Сделала, как он просил. А этого не получала — письма, которое спасло бы ему жизнь, — потому что кто-то, ты или папа, утаил его от меня!

— Мне тяжело говорить об этом, Соня. Я очень больна. Если не прекратишь, ты убьешь меня.

Долгое молчание. Из здорового глаза матери выкатывается слезинка и бежит по щеке. Текут румяна. Несколько жутких мгновений мне чудится, будто она плачет кровью.

— Я могла позвать Марка, и мы отправились бы на динги, — шепчу еще решительней и вдруг чувствую беспричинную радость, оттого что мне сделали плохо, значит не одна я виновата в страшной гибели Себа, как думала все эти годы. — И парень остался бы жив.

Воображение неожиданно рисует, как все могло быть. Картинки летят из прошлого сюда, в далекое будущее.

Мать будто силится сжаться под моим взглядом, укрыться больничным одеялом и сделаться плоской, не толще листа бумаги. Мы с ней никогда и ни о чем не говорили искренне. Сейчас я понимаю это. Она сочиняет, и ловчит, и цитирует стихи, но никогда не говорит, о чем думает.

— Вы отослали его подальше. После ты крала его письма. Вместо того, чтобы поговорить со мной. С нами.

Мать глядит прямо на меня, намереваясь снова ухватить хоть клочок власти, приняв образ хладнокровной школьной директрисы:

— Как я могла говорить о таких вещах? Это постыдно, это аномально!

— Мы же были детьми, мама!

— Соня, я пыталась. Пыталась остановить вас обоих. Я привела в дом Жасмин, когда все поняла. Ты забыла?

Я не обращаю внимания на эти слова. Мать отлично знает, что произошло. Когда она вывела на сцену Жасмин, было уже слишком поздно.

— Письма мы только забирали, — говорит она, внезапно сев и поморщившись. — Мы не читали их. Не хотели читать. Конечно, если б мы прочли это, то удержали бы тебя от плавания на плоту. Мы бы даже не позволили ему сбежать!

Мать снова отворачивается от меня. Я жду.

Наконец она вновь смотрит на меня — испуганно, словно не ожидала, что я еще здесь.

— Письма вскрыты. Смотри. Ножом. Кто это сделал?

— Когда ты уехала в университет, твой отец хотел выкинуть их, начать с нуля. Тогда-то он прочел их и понял, какую чудовищную ошибку совершил. Думаю, из-за этого и покончил с собой.

— И ты мне не рассказала!

— Зачем? Слишком поздно. Себа все равно уже не было. Вернуть сына мы не могли. Знание о том, что все могло сложиться по-другому, тебе бы только навредило. Так мы решили.

Небо за больничными окнами будто опускается. Дневной свет ламп в палате режет глаза. Мать глядит на меня умоляюще — так маленькие дети смотрят на родителей, когда сознают, что напроказили. Наверняка она готова дать мне то, о чем я попросила: признание. Шанс разделить вину перед смертью. Тогда я ее тоже прощу.

— Твой отец оставил тебе Дом у реки, — говорит она. — Разве этого не достаточно?

— Достаточно?

Я смотрю на мать, надеясь получить что-то еще, какой-то знак любви, или прощения, или утешения. Во мне пробиваются первые росточки сочувствия к ней за то, с каким трудом ей это удается.

Хочется сказать матери слова, которые наконец объединят нас. Чтоб мы разделили горе, с которым жили все эти годы. Но тоже не знаю, что надо говорить.

— Мама, поговори со мной, — произношу просто.

В ответ она лишь смотрит на меня одним глазом и молчит. Не произносит слов, которых я так жду. Я делаю шаг к двери.

— Соня…

Оборачиваюсь. Она тянет ко мне слабую старческую руку.

Возвращаюсь. Наши пальцы соприкасаются на мгновение. Наклоняюсь, целую мамины волосы. И ухожу.