Намазываю парня вазелином. Сначала пальцы ног и между ними. Пальцы сгибаются, когда я делаю это, — тонкая косточка ступни цвета жженого сахара дергается. Приподнимаю по очереди каждую, подношу почти к самому лицу и намазываю вазелином. Мое теплое дыхание согревает его ступню, икроножные мышцы напрягаются, на губах Джеза играет улыбка. Он как лакмусовая бумага, реагирует мгновенно. Каждую ногу отдельно оборачиваю бандажом. Погружаю руки в теплую воду (они должны быть влажными), разглаживаю и прижимаю бандаж, затем оборачиваю ногу, еще и еще. Влажный гипс пропитает ткань, а проступившие излишки надо руками согнать вниз, чтобы он покрыл мальчика как бы дополнительным, тонким и непроницаемым слоем кожи.
Припоминаю пустые оболочки пауков в паутине моего гаража — идеальные копии сбросивших кожу живых существ, застывшие мгновения. Дохожу до его впалого таза: мускулы втягиваются, тело содрогается, когда накладываю бандажи. Не обращая внимания на реакцию, продвигаюсь выше, размазываю вазелин по грудным мышцам, чувствую под пальцами его твердые соски, еще выше — к шее, где чуть задерживаюсь, вдавливая гипс в выемку у ключицы. Мои пальцы ласкают ключицу, шею, уши Джеза. Блуждают по квадратному подбородку, по лицу. Вскоре он становится белым силуэтом, видны лишь контуры фигуры. Мальчик точь-в-точь в том возрасте, когда я видела Себа в последний раз.
— Странно, вообще-то… И вроде тяжелеет… — говорит Джез.
Речь его становится невнятной, голос слабеет: начало действовать лекарство. Глаза расширяются. Парень выглядит так, будто ему все очень сильно надоело.
— Это гипс высыхает, — поясняю.
— Я как в клетке. И мне это не нравится. Жарко.
— Просто влажный гипс вступает в химическую реакцию с воздухом. Это ненадолго.
— А что будет с лицом?
— Не разговаривай. Шевелиться нельзя, иначе ничего не получится.
— Но… вы ведь не будете замазывать мне лицо? Я же не смогу дышать!
— Вот, держи соломинку. Возьми в рот и дыши через нее.
Накладываю бандажи парню на лицо, легко надавливаю кончиками пальцев в ложбинке между подбородком и губами. Выкладываю кусочки бандажа на нос и щеки, разглаживаю их на глазах и — одним пальцем — размазываю гипс по векам. Каждую впадинку, каждый бугорок. Ну вот, с этим все. Передо мной — белая неподвижная форма в увядающем оранжевом свете заката. Я сделала это. Заполучила его.
Они пришли в Дом на реке ранним утром на следующий день. В окнах моей комнаты пульсируют голубые вспышки. Я встаю и, полусонная, иду вниз. Одни уже вышибли дверь в стене и крошат входную ломиками, другие молотят по решеткам на окнах. Над домом кружат вертолеты. Они бросаются наверх по ступеням: тяжелые башмаки, пуленепробиваемые жилеты, тазеры в кобурах, кожаные перчатки. Один заламывает мне руку и держит, остальные топают по лестнице к музыкальной комнате. Колотят в дверь, затем ударом ноги распахивают ее. Улыбаюсь, зная, чтó они там найдут. В музыкальной комнате — Джез, статичный, неживой, каждая пора его кожи точно воспроизведена. Паучья оболочка, что качается в шелковой паутине, никогда не состарится. А живого тела нет. От настоящего Джеза не осталось и следа, будто его здесь не было и в помине. Я быстро ухожу с ними, потому что здесь делать больше нечего.
Год спустя
Соня
Здесь не понятно, что за погода на дворе и даже какое там время года. Весь день свет снаружи бледный, но сейчас будто темнеет. Ветви невысокого дерева снова голые. А больше особо и смотреть не на что. Высокий забор с колючей проволокой по верху, бетонная стена многоэтажного гаража. Реки нет. Ее у меня отняли.
Он приходит после того, как на подносах увозят чайные кружки. Входит в камеру в шарфе и шерстяной куртке, и я понимаю: там, за окном, настоящая зима. Садится в зеленое пластиковое кресло и смотрит на меня тем же взглядом: глаза полуприкрыты, будто пытается понять. Я молчу, просто гляжу на него в ответ. Помню прикосновение кончиков моих пальцев к его ресницам, мои губы на его горячей коже. Помню теплый запах у него за ухом. Но это не тот мальчик, что лежал в полубессознательном состоянии между сваями, где я оставила его на свободе. Он крупнее, шире. Помню, щетина у него еще только проклевывалась, а сейчас она чернее и грубее. Его юность миновала, как «Клипер», несущийся по реке: миг — и не видно, не слышно, он исчез за Барьером Темзы, оставив нам лишь волны от кильватерной струи.
Джез остается у меня ненадолго. Признается: что-то заставляет его снова и снова возвращаться к Дому у реки. Частенько сидит на стене напротив. Чувствует дом частичкой себя. Людей, живущих в нем теперь, не знает. Разумеется, Грег и Кит укатили в Женеву. Время от времени я получаю от них весточки.
Открываю рот, чтобы объяснить, что, даже если я продолжала бы удерживать его там, даже если бы полиция наконец не сложила показания Марии, Мика и Алисии и не сделала вывод, что мальчик — в Доме у реки, все равно ничего бы не получилось. Я сама, собственными руками развалила то, чего добивалась. Но слова застревают в горле.
