А сейчас — скорее к Джезу, скорее отпереть дверь! Я ведь с самого начала не хотела удерживать его силой. Он обязательно окрепнет. И сам потом не захочет уходить. Мы будем вдвоем бродить вдоль берега по икры в воде, не закатав джинсы. А парень может попробовать и чуть дальше — добраться до самых барж, залезть на борт. Кричать оттуда, чтобы я плыла к нему. Смотреть с баржи на Дом у реки и повторять мне, как бы ему хотелось жить здесь. А река вдруг качнет баржи, и мальчика вместе с ними приподнимет и опустит на волне, и он будет хохотать, притворяясь, что падает.
— Соня, мы построим плот! — прокричит он мне. — И свалим отсюда!
И, лежа на животиках, мы погребем по зеркальной воде искать потайные пещеры-проходы под темными причалами. Проведем вечер на укромном пляже, пока закат не зажжет реку. Будем искать глиняные трубки на полосе отлива. Копаться в грязи. И выкапывать сокровища. Следить за стайкой лебедей с лебедятами под крыльями. Никто нас не найдет. Будем только мы, лебеди и река — навсегда.
Среда
Соня
В автобусе по дороге домой я вспомнила о посылке, которую принесли сегодня. Пойду сразу к Джезу. Не могу больше удерживать его. Единственный способ прекратить их попытки забрать мальчика у меня — отпустить его, закончить все прямо сейчас. Вот этим я и должна заняться немедленно. «Зафиксировать» Джеза навсегда в то же мгновение, на том же этапе жизни, на котором умер Себ. А потом пусть делают со мной что хотят.
Сразу после возвращения домой вскрываю пакет и вынимаю рулоны бандажа «Модрок». Несу миску в музыкальную комнату. Джез наблюдает за мной.
В душевой наполняю миску теплой водой и ставлю у его ног, готовясь окунать в нее бандажи.
Вечер плещет в окна оранжевым светом, делая их похожими на карамельки. Порой небо над рекой кажется подпаленным: множество грязных выбросов в воздухе красит его в необычные оттенки, затуманивающие закат. Река отражает это химическое зарево, окрашивая берега и заливая комнату таким же праздничным, янтарным светом.
— Что вы делаете? — спрашивает Джез.
Он курит сигаретку с марихуаной. В чай юнцу подмешано снотворное — мне нужна его поддержка в исполнении задуманного, — хотя парень перестал сопротивляться с понедельника, когда мы сюда вернулись. Кажется, Джезу даже слегка приятно сидеть в этой комнате: пока он нездоров — никакой ответственности.
В последний раз я видела Себа на столе в нашей гостиной: в гробу, забальзамированным, застывшим в юности. Он вряд ли когда-нибудь смотрелся в зеркало или имел какое-то представление о собственном совершенстве. Но даже в смерти мой брат оставался красивым. Руки сложены на груди, уголки рта чуть опущены, как были и в жизни, словно он говорил: «Я знал, вы все подведете меня; я знал, ни черта у вас не получится».
Говорю Джезу, что хочу делать его статую. С минуту парень смотрит на меня. Затягивается сигаретой.
— С меня — скульптуру? — В голосе его чуть слышны тревожные нотки — даже под кайфом.
А мне надо, чтобы он был сейчас спокоен.
— Да. Только и всего, Джез. Это все, чего я хочу: запечатлеть тебя таким, какой ты сейчас.
Конечно, мальчик замечал, как я любуюсь им: руками, адамовым яблоком, что поднимается и опадает в нежном горле. Я пыталась скрывать свое обожание. Но раз или два за последние пару дней парень поднимал взгляд или поворачивал голову именно в тот момент, когда я считала, что он задумался. Джез успевал увидеть восторг в моих глазах, хоть я и быстро отходила, пытаясь скрыть его. Какая-то частичка души юного музыканта радовалась этому. Возможно, он догадывается о том, какой властью надо мной обладает. Недавно обретенное тщеславие поможет мне исполнить задуманное. Он подчинится. Хотя это портит саму его сущность, которую я хочу ухватить. Неспособность осознать собственную красоту и юность. Это отчаянно расстраивает меня. Получая желаемое, я уничтожаю его.
— Больно не будет, — успокаиваю Джеза. — Процесс деликатный. Этот материал используют беременные, чтобы моделировать свои животики.
— Но зачем они это делают?
— Хотят запечатлеть себя такими, какими уже никогда не будут.
Он смотрит на меня, выпучив глаза. Мои слова произвели противоположный эффект: ребенок снова испугался.
— От меня мертвого будет мало толку. Вы в курсе?
— Джез, пожалуйста! Попытайся довериться мне. Это последнее, о чем я тебя прошу.
— Последнее? В каком смысле — последнее?
— Последнее перед тем, как ты изменишься, станешь другим.
Мне безмерно грустно.
Джез еще так слаб. Болезнь вымотала его, иссушила. Он едва сопротивляется, когда я стягиваю с него джинсы и футболку. А потом все остальное.
— Холодно.
— Я зажгла камин. Как только начну, ты согреешься.
Несколько минут я пригвождена к месту видом его тела на белых простынях.
