Около 6 часов утра пригрезился сон, содержание которого не было подготовлено событиями дня. Я еду по главной улице села Ям-Тесово на дрожках, запряженных в одну лошадь, деревня или село изменило свой внешний облик, но я должен остановиться около дачи-избы, где мы проживали летом. Я останавливаю дрожки, выхожу из них и иду обратно, меня кто-то окликает, я оглядываюсь, но никого не вижу. Потом меня нагоняет какой-то мужчина и просит покурить, я отвечаю, что не курю. Подходя к избе, смотрю на противоположную сторону, где ранее были расположены избы Буяновых и нянькиных родственников. Вспоминаю, что эти два двора были спереди и сзади окружены березами и сиренями, а также плодовыми деревьями. Во сне на этом месте не было деревьев и, как мне кажется, не было и самих изб. Я во сне заметил, что раньше у Буяновых росло много деревьев. Войдя в избу (по моему сонному представлению, это изба Андреяновых, дяди Миши), меня поразил тяжелый воздух и горящие в избе коптилки и лампы. Многочисленные комнатушки набиты незатейливым деревенским скарбом. В одной из комнат оказался Тернер. Обитатели избы (Шура Андреянова) собираются куда-то уезжать, какой-то двенадцатилетний мальчишка переодевается...
Из каких-то закоулков мозговых клеток возникло это видение минимум 25-летней давности. Самое замечательное в этом сне, что я приехал в деревню в настоящее время, и мое воображение пытается воссоздать современный вид Ям-Тесова. Как мне хотелось узнать, как выглядят те места, в которых прошли мои детство и юность. Я все же попытаюсь приехать туда перед своей смертью. А для этого надобно поторопиться, времени остается немного.
Челябинский городской театр, в котором я работал в 1941 году, отреставрирован. Содержится в большом порядке, начиная с физических уборных. Сцена хорошо оснащена. Зал просто и строго отделан в виде прямоугольника, по бокам которого, в углублениях стен, устроены четыре ложи. Есть балкон. Очень хорошая акустика. Рояль старый, «Рёниш», я еще под него пел.
Сегодня после концерта (№86) ворвался ко мне в номер друг и товарищ опереточного хабаровского премьера 40-х годов Гриши Самарина, тогда он был юношей, худеньким и высоким, а сейчас превратился в здоровенного мужчину. Отец его работал одно время на Колыме, в геолого-разведочном управлении, а теперь в Хабаровске — некто Демьянович. Боже мой, как быстро летят года, словно птицы несутся в теплые края.
Днем опять видел неприятный сон: будто я возвращаюсь от Марианны, и, как всегда во сне, ее лестница наполовину не имеет ступеней, приходится перепрыгивать. Иду по двору, по снеговой кашице, встречаю под нашими окнами своего незабвенного Мосеньку, он по обыкновению чумазый и серый. Я иду под вторые ворота, двор и лестница загромождены ящиками, поднимаюсь к себе с чувством какой-то тревоги, и это беспокойство всегда охватывает меня во сне, я всегда просыпаюсь с этим чувством, к которому примешиваются невыносимая тоска и грусть. Тяжелое то время было в Ленинграде, без матери, скитавшейся где-то в Новгороде, благодаря гуманности, о которой так любил разглагольствовать Алексей Максимович.
Проснулся с какой-то усталостью на голосовых связках, то ли оттого, что мне не дал вовремя заснуть пришедший Анатолий Демьянович, то ли сказывается напряжение от двух концертов. Завтра должен быть день отдыха, но придется спеть в военном госпитале, т.к. дал согласие. Как мало пришлось ликовать нашей «мелюзге» во главе с администратором! Он Козина также недолюбливает за то, что его до сих пор нельзя ставить на одну доску с ними. А как бы им этого хотелось! Чувствую это всеми фибрами души. А ну их к такой матери, пусть они питают плохие чувства всех оттенков, я не буду показывать вида.
Вспоминается один эпизод из моей юности. Мы, юноши соседних дворов, были разъединены на две группы, одни считались попроще, другие — поинтеллигентнее. Одному из группы «интеллигентов» парень попроще набил морду, тот был ошеломлен таким казусом, т. к. считал себя знатоком бокса. Но факт остался фактом, он был повален на землю и бит при девушках, за которыми их компания ухаживала и с которыми флиртовала. Тогда предложили встретиться поздно вечером, чтобы вновь подраться. Парни попроще согласились. Решили, что против их «боксера» выступит самый сильный, по прозвищу Батя. Как сейчас вспоминаю, парк напротив Петропавловской крепости и нашего дома, сквозь густую листву старых деревьев еле проникают лунные лучи. Бойцы приготовились. И боксер, изловчившись, нокаутировал нашего Батю, который, хотя и удержался на ногах, был настолько одурманен ударом, что признал себя побежденным. Это настолько ошеломило нашу группу что она не решилась напасть на боксера всей стаей, хотя ранее заявляла, что поддержит Батю, если ему придется плохо.
Этот эпизод вспомнился мне, когда я проглядывал газеты от 21 сент., в которых публикуются сообщения о том, что американская пресса в насмешку или всерьез назвала «аргентинской трагедией» (свержение восставшей оппозицией президента X Перона. —