По новому стилю сегодня Рождество Христово — «Рождество твое, Христе, Боже наш, воссия мирови свет разума». Дореволюционные газеты и журналы были полны святочными рассказами и былями. В ночь перед этим днем, считалось, совершались чудеса, добрые дела и разные истории, кончающиеся счастливым исходом. Рождественская звезда... Рождественская елка... Детские радости и мечты... Куда все это кануло? Холод, мрак, одиночество. Одиночество не потому, что люди оставили, нет! А потому что люди не стоят этого сближения. Нет людей. Не стало людей. Нет веры в людей. И оттого на душе мрачно. Не от старости мрачно, а от черноты души человеческой. Детство и юность неповторимы для человека.
Вчера было удивительно холодно на улице, -38 с туманом. Бедные птицы. К вечеру туман увеличился. Но народу как на первом, так и на втором концерте было полно. Не ведаю, чем я сегодня спою, а также завтра. Итак, и 1955-й год подходит к концу. Что-то принесет 1956-й? То же разочарование, ту же дискриминацию? Один Всевышний знает, как мне тяжело. Ну, бог с ними! Осталось мне жить не так уж и долго. Дотерплю. И записки мои подходят к концу. Надо как можно меньше нервничать и волноваться, ни на что не обращать внимания и честно делать свое дело.
Удивительно дикие вещи рассказывают в Томске про знаменитую пару конферансье (Тарапунька и Штепсель, или Ю.Тимошенко и Е.Березин. —
Администратор же добавил еще случай, свидетелем которого он был сам. Этот жираф-тарапунька разговаривал по телефону с каким-то партийным секретарем Украины (министра культуры он такой чести не удостоил), который настаивал на их возвращении в Киев к определенному сроку для участия в важном концерте. «Любимец народа» в дерзком тоне напомнил секретарю, что тот плохо знает географию страны и что они со Штепселем не смогут прибыть вовремя. Однако, все-таки понимая, что перегибать палку нельзя, он все же пообещал, и потому «любимые артисты» стали сокращать сроки своего пребывания в Томске за счет увеличения количества концертов в день, то есть сбились на обыкновенную халтуру.
Ходят слухи, что хохлацких конферансье любит тов. Хрущев и покровительствует им. А они, воспользовавшись такими слухами, верными, может быть, процентов на 25, раздули их для своей выгоды на все 100. Очень жаль, что все боятся довести эти негативные факты до сведения Хрущева. Я попытаюсь это сделать. Напишу письмо в «Правду».
Сегодня разразился скандал. Пименов послал к одной матери и Мармонтова, и администрацию театра. Как мне было стыдно перед радиоработниками, решившими записать концерт. Дело в том, что, когда начался концерт, во время выступления Пименова вошла опоздавшая публика. Этот глист матерился так громко, что все было слышно. Мармонтов лишь говорил: «Что это, специальная демонстрация?» Как я устал от этих дрязг, склок и скандалов.
Сегодня опять летал во сне. В каком-то огромнейшем здании, сквозь оконные стекла виднелось синее небо с ярко горевшей луной. Но мне не удалось долететь до окна, меня задержала какая-то незнакомая мне женщина. Чтобы избавиться от нее, я надел ей на голову попавшую под руки кастрюлю, дно которой представляло собой часовой циферблат. Появились трое мужчин, я начал от них отбиваться: одного ударил тарелкой в лицо, в других начал кидать стаканами и кусками стекла и... проснулся.
По радио блеет «знаменитый» дуэт. Боже, ну почему такой дубина этот Нечаев? И как противен Бунчиков[67]. Или вкусы публики настолько изменились, что она это г... стала воспринимать как какое-то откровение вокального искусства?
Приехали вчера около 6 ч. утра. В поезде было холодно. Пел сегодня не очень хорошо. Каждый раз мне дело срывает Тернер.
Пока до сей поры никого не могу встретить по душе. Что такое, не понимаю.
«КТО ЖЕ В ЭТОМ ВИНОВАТ?»