Тор почувствовал стальную хватку медвежьих лапищ на бёдрах и закричал, что было воздуха в лёгких. Охотник знал, что заслужил боль и унижение, но только не такое. Бог оставил его на волю злодейке-судьбе, а может, и не было бога — лишь иллюзия высшей справедливости, всё это лишь фантазия глупцов, верящих в высшие силы. А как же дьявол? Если не было бога, значит, и дьявола тоже не было. Тогда на кого уповать в час, когда не было больше сил на сопротивление, когда жаждешь жить и ненавидишь себя за слабость — страх перед смертью?
Тора смачно шлёпнули по заднице, кто-то нещадно сжал ему яйца, гогот мучителей доносился сверху и сбоку. Одинсон зажмурился, когда почувствовал влажное и горячее у заднего прохода, и вдруг понял, решил для себя, что дьявол уж точно существовал. Сейчас ему сложно было собраться с мыслями, но он попытался восстановить в памяти гостеприимный дом, ласкового кота и жгучего брюнета. Последнее, что он хотел помнить, и в миг смерти пусть эта картина стоит перед глазами, — его улыбка, тёплая, искренняя улыбка чернокнижника.
Отчаянный крик боли ворвался в камеру, как гром среди ясного неба, а в следующий миг Одинсон приготовился стать подстилкой для кучки уродов на службе у ордена, пусть так тому и быть. Это его судьба, он сам принял решение сорваться ей на встречу.
Только все мысли и ожидание надругательства вдруг растворились в грозном рычании, знакомом и страшном, как любое неподвластное воле человека природное явление. Пол под ногами Тора содрогнулся, обступившие его мужики, как сорванные ветром листья, отлетели в разные стороны, крики затопили помещение, такой стоял вой, что в ушах зазвенело, хруст костей, причмокивание и рычание превратились в какофонию ужаса. Одинсон не понимал, что происходило, он лишь крупно дрожал и тонул во тьме, сражённый болью.
— Тор? Ты слышишь меня? — Одинсон дёрнулся, замычал в ужасе, когда под него поднырнуло что-то чёрное, мягкое и живое. — Это я, ты слышишь? Всё будет хорошо.
Цепи спали с его рук, и Одинсон, застонав от боли в сломанной руке, едва не теряя сознание, рухнул на тёплую шерсть, обнажённой кожей он чувствовал горячее тело под собой. Мощный зверь поднялся на ноги, и единственным глазом Тор рассмотрел залитый кровью пол, искорёженные тела палачей. Только легче от этой картины не становилось, так хотелось просто закрыть единственный уцелевший глаз, закрыть навсегда. Одинсон провалился куда-то, и боль на время отступила.
***
Готовить охотника к церемонии оказалось сложнее, чем Локи думал по пути домой. Изуродованный палачами Тор раз от раза приходил в себя и бредил, он плакал и умолял о смерти, он так хотел остановить боль. Лафейсон понимал его, как никто другой. Какими бы ни были последствия этой ночи, он принял решение за Тора, он взял ответственность на себя.
Эрос, истошно крича, метался вокруг жертвенного стола. Локи ничего не оставалось, как продолжать причинять Тору боль, его надо было водрузить на стол, и это было очень тяжело для охотника. Он снова стал стонать и просить о смерти, как о единственном избавлении от боли и унижения. Маг силился не обращать внимания на его предсмертный бред, но Эрос своим беспокойством заставлял и его нервничать.
— Хватит! — резко бросил Локи. — Не мешай мне!
Кот затих, стал размахивать хвостом, как кинжалом, но стих и охотник, лишь едва заметно приподнималась и опускалась грудная клетка. Локи требовалось ещё немного времени, чтобы полностью покрыть тело Тора мазями, обложить травами. В мёрзлую землю Лафейсон вбил пять факелов, освещающих жертвенный стол. Фенрир напряжённо осматривался вокруг, контролируя территорию, он шумно дышал и недовольно порыкивал: незваные гости сегодня тут были не нужны.
— Тор? — тихо позвал маг, нагнувшись к его лицу. Единственный глаз охотника был закрыт, из левой глазницы текла сукровица и гной. — Слышишь меня?
Одинсон приоткрыл рот, но тут же судорожно его закрыл, опасаясь отвечать. Локи сам себе кивнул, он был собран и готов к обряду. Он сжал в руках острый церемониальный клинок и занёс над Тором. В свете факелов сверкнуло острое змееподобное лезвие, на рукоятке были изображены три фазы луны — суть бесконечного течения времени. Лес замер, в мёртвом оцепенении взирая, как тьма плодила себе потомство, но в сердце мага трепетала не жажда величия и победы над смертью, в его сердце бился человеческий страх и надежда. Он вдохнул полной грудью и перехватил клинок одной рукой, другой прикрыл Тору глаза и, нагнувшись, коснулся чёрных обугленных губ, как если бы мать целовала своё любимое дитя.
Тор готов был поклясться, что его чёрный рот обдало тёплым дыханием, а губ целомудренным поцелуем коснулись чужие уста. Сладкий поцелуй смерти, тихий вздох и мощный удар в самое сердце, хруст рёбер и застывший в горле крик. С этим предсмертным воем Одинсона подбросило вверх.
