Исидор Владимирович по-настоящему раскрылся и как замечательный дед, любивший и отчаянно баловавший близнецов и одновременно с этим восхищавшийся всеми их проделками и фразами.
Какую радость у драматурга вызвала игра, придуманная детьми! «Представляете, – с восторгом сообщал Исидор Ираклию Андроникову, – один говорит другому: “Давай плевать в дедушку”. Какие смышленые, однако!»
Первые шаги в сторону взросления. Учимся читать.
Преодолеваем первые детские книжки. Почти в каждом предложении Володя находит ошибку составителя текста. «Папа, посмотри, здесь написано ВО-РО-НЫ, – говорит он, делая ударение на последний слог… А такого слова вообще-то нет!»
С Юрием Синяковым и Светланой Тартаковской. «Посиделки» в Переделкине. 1977
Самое желанное для близнецов, когда они подросли, – походы с дедом в Дом творчества, где им в буфете позволялось покупать все, что им хотелось.
В дальнейшем педагогическую эстафету подхватил я, стараясь утихомирить и образовать мальчиков одновременно.
В глазах, обращенных внутрь, предстают другие, не менее счастливые картины незабвенных дней прошедшей жизни…
Затаив дыхание наша семья с экскурсоводом бродит по царскосельскому Лицею, где учились знаменитые люди России. Монотонный голос вещает: «Надо особенно отметить, что становление пера поэта происходило также в лицейский период, тогда же произошло и формирование его литературных вкусов и предпочтений. Значительную роль в этом процессе сыграли лицейские друзья Пушкина (А. Дельвиг, И. Пущин, В. Кюхельбекер.) Во всем творчестве А. С. Пушкина актуальны темы дружбы и лицейского братства; на протяжении всей жизни в его лирике появляются образы друзей». Неожиданно Володя относительно громко говорит, подходя к окну: «Вот были бы у меня крылья. Взял бы и улетел отсюда немедленно». Наступает пауза…
Мы предпринимали различные попытки поднять интеллектуальный уровень близнецов, привлекая посильные возможности друзей. Так, например, французским с ними стала заниматься умнейшая Катя Устинова, математикой – прирожденный педагог Галя Синякова. При этом Сережа Устинов, в ту пору известный журналист «Московского комсомольца», в скором времени ставший писателем и не менее удачливым бизнесменом, давал уроки жизни нам с Ириной.
Детишки вообще вели себя по-разному. В школе, например, нам объясняли преподаватели, что если бы у них учился только один Володя, то, конечно, все считали бы, что данный ребенок из неблагополучной семьи. Единственной возможностью привести детей в норму, на наш взгляд, были физические спортивные нагрузки, но и после изнуряющих тренировок у них оставались силы мутыжить друг друга. Ни нравоучительные беседы, ни запреты не давали результатов. В результате педагогической деятельности ко мне прикрепились два имени: одно, относительно лирическое, – Песталоцци в честь швейцарского педагога-гуманиста, второе, гораздо менее приятное, – палач Барбье по имени печально известного французского нациста.
Как-то раз зашел к нам на огонек Павел Чухрай. Сидим, выпиваем понемногу, разговариваем о жизни нашей бренной. На диване расположились «крошки», им в это время было лет по девять. Скрючившись, переставляют фигуры на шахматной доске, изображая мыслительный процесс. Тут Павел мне и говорит: «Евгений, смотри, твои труды воспитателя-надомника не пропали даром… Вот как оно повернулось». Дети сидят чинно, играют. Минут пять спустя, совершенно неожиданно для нас, спокойный Антон рывком сбрасывает фигуры с доски, вмиг складывает ее и обрушивает на голову Володи. Крики, сопли, рукоприкладство. Воспитательный эксперимент – коту под хвост.
А вскоре наступил переходный, «козлиный» возраст. Оскорбительно независимое отношение не только к родным и близким, но и к любым авторитетам. И с этим приходилось мириться и терпеть… терпеть.
Когда детишки еще только учились делать первые шаги по переделкинской травке, для помощи Ирине по хозяйству и присмотра за близнецами требовалась няня или домашняя работница. Женщина, помогавшая по хозяйству, уехала к себе на родину посреди летних каникул, и бытовые проблемы сразу накрыли нас с головой. И мы дали объявление в газету.
Через несколько дней, примерно в два часа после полудня, когда через поле до нас докатился колокольный звон, в калитку нашей дачи вошла подпрыгивающей походкой невысокая женщина лет эдак пятидесяти пяти. Одежда на ней была самая что ни на есть простая: неяркий платок, приталенный короткий пиджачок, видавший виды, юбка ниже колен да ботинки не по сезону, войлочные «прощай молодость». В руках маленький чемоданчик. Я не обладаю хорошей памятью на лица, но ее внешность, озорные глаза, манеру держаться и вышеописанную одежду удалось запомнить навсегда. «Клавдия Степановна, прошу любить и жаловать», – представилась она довольно уверенно.
