Где-то в середине — группа «пленных» савойцев со связанными руками. Их скоро «казнят», поэтому все с интересом и нетерпением поглядывают на крупную фигуру в красном, возвышавшуюся над «пленниками...
Сергей вздрогнул. В этом торжественном хаосе ему вдруг послышался голос Квятковского... Лизогуба... Осинского...
— Тебе холодно? — спросила Фанни, теснее прижимаясь к мужу. — Может, перейдем в более тихое место, здесь ветрено.
Крепче стиснул ее запястье. Пусть! Может, и его когда-нибудь поведут вот так, может быть, и за ним будет следовать палач, весь в красном, кровянистом, с топором на плече... Но нет, его так не поведут, их так не водят, — боятся, даже закованных в кандалы боятся. Их казнят тайно, на глухих тюремных дворах. Никто ведь не видел, как казнили его товарищей...
Улица гудит, грохочет, ревет, охваченная радостью, восхищением. Женевцы помахивают фонарями, приветствуют «победителей» криками, возгласами придают им храбрости.
«А проспали бы свою свободу, если бы не тетушка Руайом...»
— Уйдем отсюда, — сказал Сергей, наклонившись к Фанни.
Протискивались сквозь толпу, чтобы кое-как выбраться из водоворота, а он втягивал в себя сильнее, увлекая куда-то в центр, к буйной вакханалии, и невозможно было выкарабкаться на свободу. Неожиданно очутились в самой гуще, где их завертело, закружило и понесло вместе с толпой. Вдруг среди этой сумятицы послышался чей-то отдаленно знакомый голос.
— Мсье Сергей!
Кравчинский посмотрел в сторону, откуда послышался голос, но никого из знакомых не заметил. Там столпилась городская знать, мэр и его приближенные.
Кравчинский уже подумал, что ослышался, потому что в этой толпе незнакомых людей никто не мог назвать его по имени, но тот же голос окликнул его снова:
— Мсье Сергей! Же ву салю, мсье![6]
Невдалеке, через улицу, стоял весь сияющий от удовольствия мэр. Сергей вежливо кивнул толовой, попробовал улыбнуться, но улыбки, кажется, не получилось, однако мэр не заметил этого, тоже закивал головой, поднял руку и легким движением дал понять, что приглашает его в свою компанию.
«Откуда ему известно, кто я... Ведь никогда мы не встречались».
— Не удивляйтесь, мсье, я вас узнал, — протягивал для пожатия руку мэр. — Я вас прекрасно знаю и очень рад, что сегодня, в тот знаменательный для нас день, вы с нами, среди нас.
«Овва! Сто чертей тебе в печенку! Лучше бы нам с тобой не знаться!»
От слов мэра у Сергея похолодело в груди. А он — чудак! — думал, что до сих пор его никто, по крайней мере из официальных кругов, не знает. Вот так новость! Сам мэр его приветствует. Прилюдно! Недостает еще, чтобы он назвал настоящую фамилию, которая ему в таком случае наверняка известна.
Улыбался, делал вид, что радуется возможности пожать руку высокому сановнику, благодарил за лестные слова, а в душе досадовал, что пошел на это представление, поддался уговорам Фанни. Как же теперь быть?
— Как вам нравится Эскалад? — не умолкал мэр. — О, это еще, мсье Сергей, не все, сейчас пойдемте на площадь Сен-Пьер, там будет заключительный аккорд. Пардон! — Мэр, будто что-то вспомнив, оглянулся, заметил неподалеку от себя высокого джентльмена. — Господин Вестолл! — Джентльмен обернулся, по его лицу пробежала улыбка, он начал протискиваться к хозяину города. — Прошу, знакомьтесь, — продолжил мэр, когда они сблизились. — Мсье Вестолл... Мсье Сергей.
Это был Вильям Вестолл, английский писатель и журналист, Сергей неоднократно слышал его имя. Вестолл работал корреспондентом лондонских «Таймс» и «Дейли ньюс».
Англичанин начал было что-то говорить о России, о нигилистах, но свита тронулась, и он прервал свою речь. Толпа двинулась к самой старой части города, к собору Сен-Пьер. Там, на неосвещенной, окутанной темнотой площади, шествие представляется еще более грозным, торжественным. Когда людской поток остановился и все, кого могла вместить сравнительно небольшая площадь, устроились, когда все притихло — насколько могла притихнуть масса людей, — в центре площади появился на резвом коне одетый в железные латы герольд и во весь голос начал читать древнюю хронику, оповещавшую о злодействе и разбойничанье графа Савойского и о мужестве давних защитников прекрасной и богатой Женевы.
Чуть ли не каждую фразу исторического письма, будто утверждая, сопровождал удар соборного колокола. Его тяжелый, громоподобный гул летел далеко в горы, переваливал через границы, напоминая чужеземцам-соседям о воинственности и непобедимости женевцев.
— Слава нашим предкам, защитникам города! — торжественно закончил герольд.
— Слава! Слава! — отдалось эхом под могучие удары колокола.
Не вспоминалась уже ни тетушка Руайом, ни ее спасительный котелок...
Под конец хор запел старинный женевский гимн «Се ке Анно». Его подхватили все, вся толпа.
Сергей слушал, и от чужой этой торжественности на душе у него становилось зябко, неуютно, будто гуляли в ней студеные ветры далекой и всегда покрытой таинственностью истории.
После осенних странствий по Европе снова приехал Морозов. Настроение у него было приподнятое.
