...Возвращались окольными улицами, узенькими и ломаными, где уже искали себе приют ранние весенние сумерки, где мало кто из прохожих мог встретить их, двух преследуемых, разыскиваемых русских эмигрантов. Шли, говорили, и, казалось, не видят они этой необычайной красоты старинного города, не видят предвечерних, слегка позолоченных последними лучами солнца снеговых вершин, собора, что всей своей ажурной готической громадой будто порывался в поднебесье.
Возле дома к ним подошел элегантный, в цилиндре, человек.
— Месье Сергей? — спросил на ломаном языке.
Сергей остановился.
— Что вам угодно?
— Простите, — слащаво усмехнулся незнакомец, — имею к вам дело.
Он рассказал, что по поручению официальных немецких кругов хотел бы переговорить с ним, лидером русских эмигрантов, об издании революционной газеты: правительство канцлера Бисмарка сочувствует им, русским, и готово финансами поддержать это начинание.
Сергей слушал терпеливо, но когда посланец произнес имя Бисмарка да еще упомянул о деньгах, не выдержал, спросил:
— С каких это пор, скажите на милость, немецкий канцлер начал беспокоиться о наших делах? Или ему мало своих собственных, что лезет в чужие?
— Напрасно мсье так раздражается, — расплылся в улыбке незнакомец. — Германию и Россию, как известно, издавна объединяет много общего. И кто знает, сколько немецкой крови в царском роду Романовых.
Намек был достаточно прозрачен.
— Это верно, — вмешался в разговор Морозов, — цари не очень заботятся о чистоте своей крови. Что ж из этого следует? Не думает ли господин канцлер таким образом приобрести и нашу корону?
— Господа! — удивленно воскликнул агент. — Как можно? Мы просто сочувствуем вам. Через газету можно было бы повлиять на вашего монарха.
— Господин Бисмарк предлагает деньги на нашу свободу, чтобы покрепче держать ее в руках, — уже гневно проговорил Кравчинский. — Держать и в подходящий момент задушить. Кстати, с нашим же монархом вместе.
Немец смутился.
— Что изволите передать? — спросил, хотя ответ и так был ясен.
— Передайте тому, кто вас послал, и запомните сами: революционеры не продаются, — четко сказал Сергей. — И не торгуют свободой. — Не прощаясь, он повернулся, вошел во двор. За ним, слегка кивнув агенту, последовал Николай.
— Видал типа? — сказал Кравчинский. — Своих социалистов, того же Маркса, изгнал из страны, а тут расщедрился.
— Меня волнует другое. Откуда им известно, кто ты? — встревоженно спросил Николай.
— В этом-то и суть, дружище. Чувствую, что долго мне здесь не усидеть. Домой надо, домой. — Он помолчал и добавил: — Зайдем к Фанни, расскажем, как мы отбрили посланника Бисмарка.
Вдруг его охватил смех. Сергей смеялся искренне, от души.
А еще спустя несколько недель, когда под дыханием теплых ветров в город пришла настоящая весна, приехал Плеханов. Известие, что Жорж уже здесь, в Женеве, обрадовало и взбудоражило Кравчинского. Не говоря никому ни слова, он поторопился к гостинице, где остановился Плеханов.
— Ругаться пришли? — полушутя спросил Георгий Валентинович, когда они поздоровались.
— Да, — сухо бросил Сергей. — Меня выдворили, теперь и сами в бегах... Кто же остался там?
— «Земли и воли» больше нет, Сергей. Теперь каждый пойдет своей дорогой. По всему видно, там остается «Народная воля», а мы, чернопередельцы...
— Будете отсюда щекотать самодержавие? — не дав ему закончить, ехидно спросил Сергей.
По худому, продолговатому лицу Плеханова пробежала тень недовольства, какая-то боль, он переждал минуту и спокойно ответил:
— Вы угадали, Сергей, отсюда. Только не щекотать, а наступать. Вас это удивляет?
— Возмущает.
— Дело вкуса. Даже глубоко уважая вас и вашу личную храбрость, целиком разделять ваши взгляды не могу.
— Интересно, почему? По-вашему, мои взгляды ошибочны?
— По-моему, да... То есть в отдельных пунктах. Вы поддерживаете террор, — по крайней мере так было до сих пор, — дружите с этим интриганом...
— Кого вы имеете в виду?
— Будто не догадываетесь.
— Говорите, здесь нет посторонних.
— А я это ему и в глаза скажу, вашему Драгоманову.
— Как вы смеете! — вскочил Кравчинский. — Драгоманов честнейший человек!
— Вот то-то же. Смотрите, как бы этот честнейший не затянул вас в свои тенета. Они у него, говорят, липкие.
Плеханов закашлялся — сухо, надсадно. Его желтовато-бледное лицо вдруг запылало.
— Да вы, кажется, больны, Жорж? — обеспокоенно спросил Кравчинский.
Плеханов выпил лекарство, унял кашель.
— Простите, — проговорил Сергей, — это я виноват, не дал даже отдохнуть с дороги.
— В этом вы не виноваты, Сергей, — глухо ответил Плеханов. — Сильное переутомление, истощение.
— Что же врачи? Обращались к ним?
— Обращался. Советуют лучше питаться, больше бывать на воздухе. А разве... — Он снова закашлялся.
— Это моя чертовская горячность, — заходил по комнате Сергей, нервно теребя бороду.
Плеханов болезненно усмехнулся.
— Оставьте, Сергей. Пройдет... А вот спору нашему не миновать. Он, по-моему, далее будет еще горячее... Слышал, у вас несчастье, ребенок умер? — спросил вдруг.
