— Ты даже не представляешь, Сергей, что это за человек! — восторженно рассказывал он о Марксе. — Все разговоры о нем бледнеют перед его живой и обаятельной личностью.
— Каков же он? — допытывался Кравчинский. — Как принимал? Чем интересовался?
— Сначала мы его не застали, и принимала нас дочь, Элеонора, угощала чаем...
— Кстати, мы сейчас тоже попьем чайку, — прервал его Кравчинский. — Только уж, прости великодушно, Фанни нет, придется самому. — Он вышел и вскоре вернулся с двумя чашками и с большим медным чайником, дышавшим парами. — У Маркса, наверное, чуть больше удобств? — заметил Сергей.
— Скромно, правда, немного просторнее, — сказал Морозов.
— Ну-ну, так что же дальше? Дочь приняла вас...
— Да. В Лондоне был такой туман, что днем сидели при лампе. Затем пришел Маркс. Узнав, кто мы и что, обрадовался. Говорил с нами так, будто сам был участником наших событий, — полная осведомленность! Сказал, что наша борьба иногда кажется полуфантастической.
— Что он имел в виду?
— Самоотверженность, ярость наших товарищей.
— Этим, Коля, будут восхищаться, — задумчиво проговорил Кравчинский. — Кое-кто даже не поверит.
— Я попросил Маркса написать для нас.
— И что же, обещал?
— Дал несколько своих работ. Когда переведем, он напишет вступление.
— Этим надо воспользоваться. Плеханов, кажется, работает над «Манифестом», хорошо, если бы Маркс написал предисловие к русскому изданию.
— Об этом именно мы и договорились.
...А еще через несколько дней они встретились у мадам Грессо, Морозов сообщил радостную новость.
— Вызов! — таинственно шепнул, держа в руках бумагу. — Письмо от Софьи!
Кравчинский бегло просмотрел письмо. Перовская писала, что назревают важные события и его, Морозова, присутствие необходимо.
— Ну вот, — с горечью проговорил Кравчинский, — о чем я тебе толковал? Меня снова обходят.
— Не обходят, Сергей, — горячо уверял его Морозов. — Тебя не забыли, и ты вскоре сам в этом убедишься.
— Прошу тебя, передай, — сухо сказал Сергей, — не вызовут — буду действовать на свой страх и риск.
Февраль был на исходе. Они вышли из кафе. Кравчинский угрюмо молчал. Потом остановился, прислушался и поднял голову, словно пытался что-то разглядеть в небе.
— Гуси летят, — промолвил каким-то таинственным голосом. — Слышишь?
Где-то над окраиной города действительно слышались слабые, усталые крики гусей. Они летели на север.
— Вот так бы подняться... — сказал Кравчинский и не закончил фразы, оборвал ее. — Ты когда едешь? — спросил.
— Завтра утром. На Берн. Прямо к Анне — она должна переправить через границу. Да, у меня к тебе просьба, Сергей... И к Фанни, разумеется, — сказал Морозов. — Ольга в таком положении. Присмотрите за ней.
— Этого ты мог бы и не говорить, — заметил Кравчинский и добавил: — Зайдем, возьмешь расчеты на взрывчатку, хоть этим буду полезен.
...После ареста и казней, которые, по замыслу официальных кругов, должны были пригасить пламя антицаристских выступлений, по крайней мере террор, в империи созревала ситуация, дававшая возможность развертывания дальнейшей борьбы с тиранией. «Народная воля», в составе которой активно действовали Желябов, Перовская, Гриневицкий, Фроленко, Фигнер и откуда-то выплывший после арестов Дегаев, завоевывала все больший авторитет. Взрыв в Зимнем дворце, осуществленный Степаном Халтуриным, свидетельствовал, что никакими лорис-меликовскими коварствами невозможно остановить волны революционного подъема, что массы все ощутимее проявляют ненависть к царизму. Даже западноевропейская печать обратила внимание на упорство и непоколебимость нигилистов, как все еще называли там борцов против царизма. Многие начали понимать, что эта борьба не проявление стихийного бунтарства, а закономерная реакция на притеснение.
С ноября в Петербурге начала выходить нелегальная «Рабочая газета», продолжал свое существование «Листок «Народной воли».
Разгромленная около полутора лет тому назад народовольческая пресса возрождалась, анализировала события. И хотя не хватало кадров, многие публицисты находились за границей, все дела вершил почти один Тихомиров, все же сам факт появления этих изданий вселял уверенность в неиссякаемость революционных сил.
А между тем время шло, час покушения на Александа II приближался. И не только как акт мести за все его злодеяния. Революционеры надеялись, что это событие активизирует массы в борьбе против царизма.
В такой обстановке вызвали в Петербург Морозова. Сергей с нетерпением ожидал от него известий, в душе лелеял и свою заветную мечту, как вдруг словно гром средь ясного неба свалилась страшная весть: Морозова арестовали на границе. Несомненно, за ним следили, вообще становилось ясным, что за ними следят, выжидают только удобного момента для ареста и выдачи царским властям, как в свое время было с Нечаевым и Бакуниным.
Молниеносно мелькнула мысль о встрече его, Сергея, с мэром во время Эскалад, вспомнился разговор...
Кравчинские немедленно пошли к Ольге. Любатович была в отчаянии.
— Я скоро поеду, — уверял ее Сергей, — освобожу его.
