Вслед за письмом Лебедевой — письмо от Тихомирова. Лев Александрович — он возглавил «Народную волю» — высоко ценит заслуги Кравчинского, восхищается его мужеством и титаническим терпением, которому все же пришел конец.
«Приезжайте, на месте будет виднее. Я уверен, мы устно очень скоро договоримся», — заканчивал свое письмо Тихомиров.
Сергей торопился завершить перевод «Спартака», закончить давно начатую статью об Ирландии (он подпишет ее своим новым псевдонимом — Бельдинский), он весь как стрела на тетиве, готов сорваться, лететь, разить...
Однако опять-таки — где документы? Паспорт? Деньги? Явки? Тем более — теперь...
В конце лета вернулась Эпштейн. Она прибыла по поручению Исполнительного комитета переправить его, Кравчинского, через границы и полицейские заставы и целехоньким, невредимым доставить в Петербург.
Она же, Анка, как он ее ласково называл, привезла «Письмо Исполнительного комитета Александру III». Народовольцы обращались к новому самодержцу с советом использовать данную ему власть в гуманных целях.
«Кровавая трагедия, разыгравшаяся на Екатерининском канале, — читал Сергей, — не была случайностью и ни для кого не была неожиданностью. После всего, что произошло на протяжении последнего десятилетия, она была целиком неизбежна, и в этом ее глубокий смысл, который обязан понять человек, поставленный судьбою во главе правительственной власти». Именно так, размышлял Сергей, неминуемой была бы мера, примененная к самодержцу. «Какую пользу принесла смерть долгушинцев, чайковцев, деятелей 74-го года? — читал далее. — На смену им выступили более решительные к действию народники. Страшные правительственные репрессии вызвали следом на сцену террористов 78—79 гг.
Напрасно правительство казнило Ковалевских, Дубровиных, Осинских, Лизогубов. Напрасно оно уничтожало десятки революционных кружков. Из этих несовершенных организаций путем естественного отбора создавались только более крепкие формы».
Вполне правильно! Он восхищен «Письмом».
...Тем временем опять возникает непредвиденное: измученный следствием Адриан Михайлов выдал всех участников покушения на Мезенцева. Об этом открыто заговорила пресса. Кравчинский квалифицировался как главный зачинщик и исполнитель акции.
Товарищи настоятельно советуют отложить поездку. Вместо него в Петербург посылают Стефановича. Дело чигиринцев, мол, в котором он был замешан, полузабыто, последние события оттеснили его, — стало быть, Стефановичу безопаснее всего поехать и попробовать объединить остатки народовольцев и чернопередельцев. Это так необходимо! Перед лицом трагических событий, постигших организацию, во имя будущего надо забыть дрязги, расхождения, слиться в один сильный кулак.
После многообещающих писем опять молчание. Зато здесь, в Женеве, куда ни ткнешься, неотступно преследуют шпики.
О том, что Кравчинский убил Мезенцева и что он в Швейцарии проживает под разными фамилиями, было известно всем, кто интересовался русскими делами или имел к ним какое-либо касательство.
Ситуация складывалась угрожающая, товарищи настаивали на немедленном исчезновении Сергея. Он должен бежать, эмигрировать из эмиграции, затеряться где-нибудь в европейском многолюдье. Пока не прибудут документы.
Но... куда ехать, на какие средства? Во Франции — сюда ближе всего — много своих и много жандармской агентуры, там надежд на спасение мало. Нет денег... А скрываться надо...
Знакомые дают взаймы 150 франков, и Сергей с рюкзаком за плечами — турист! — отправляется в дорогу. Его никто не провожает (Фанни все еще в Берне), всем он сказал, что едет в Англию, в действительности же держит путь в Италию. Пешком. Дорога ему известна — когда-то, после Беневенто, он возвращался по ней в Швейцарию. Главное — горы, перейти горы, перевал Симплон, а там равнина до самого... Милана. Да, он пойдет в Милан, там его никто не знает и не должен знать, он уже не «мсье Сергей», не Бельдинский, не Шарль де Обер, даже не Штейн, он — Никола Феттер, швейцарец, литератор, который приехал, чтобы написать о прославленном театре Ла-Скала, о Миланском соборе, о картинной галерее и конечно же поработать в богатейшей библиотеке.
Была середина сентября, в долины еще робко вступала ранняя осень, а выше, в горах, уже мела метелица, дул пронзительный ветер.
От селения к селению, от местечка к местечку продвигается Сергей к месту нового своего изгнания.
Горы, пастушьи тропы, которыми он наловчился ходить еще на Балканах, брошенные шале с забитыми окнами — хозяева, очевидно, умерли, а молодежь ушла в города, на более легкий хлеб, — глубокие пропасти, отвесные скалы, пенистые потоки, скачущие с камня на камень... Однажды он поскользнулся и чуть было не сорвался в пропасть. А в другой раз, в сумерки, прыгнул, думал — на камень, оказалось — на овцу...
Вот и Симплон. Небольшой пограничный пункт Домодоссоло. Сергей добрался до него около полудня, после нескольких дней утомительного перехода.
