14 марта 1883 года в Лондоне шестидесятилетним умер Карл Маркс. Известие острой болью осело в сердцах и в сознании революционеров.
Кому-то из эмигрантов надо было поехать на похороны, но кому именно? На какое число назначена церемония — никто не знал, а на выяснение ушло бы много времени.
Через несколько дней откликнулся Лавров. Он прислал текст воззвания русских социалистов по поводу смерти самого выдающегося из всех социалистов современности.
«Угас один из величайших умов, — говорилось в воззвании, — умер один из энергичнейших борцов против эксплуататоров пролетариата.
Русские социалисты склоняются пред могилой человека, сочувствовавшего их стремлениям во всех превратностях их страшной борьбы, борьбы, которую они продолжают и будут продолжать, пока не восторжествуют окончательно принципы социальной революции...»
Кравчинский с горечью читал эти слова. Сожалел, что в постоянных своих хлопотах не выбрал времени, не поехал, не познакомился...
Кравчинский не прекращал работы над новой книгой, долженствующей продолжить галерею революционных профилей, переводил, хлопотал об издании «Подпольной России» на русском языке. Появилась возможность издать давно задуманный «Календарь «Народной воли» — Лавров и все тот же Тихомиров приглашали его быть третьим соредактором, и он согласился. Очерк «Андрей Франжоли и Евгения Завадская», писавшийся по свежим следам, с еще не пригасшей болью утраты, и который должен был составить раздел нового произведения, он также обещал включить в «Календарь».
Неожиданно в эмиграцию пришла весть о смерти инспектора секретной полиции Судейкина, убитого в Петербурге, на собственной квартире. Очень уж удивляли обстоятельства убийства, совершенного... Дегаевым, тем самым Дегаевым, который вместе с Тихомировым и Ошаниной возглавлял руководство «Народной воли» и, как выяснилось, служил в полиции. Изменника разоблачил Лопатин — после смерти Маркса, когда Герман поклялся возродить организацию. Лопатин не стал убивать предателя, а потребовал, чтобы тот сначала отомстил Судейкину, по чьей вине десятки борцов, совсем этого не подозревая, шли известными полиции тропками, попадая в ловушки. И Дегаев, якобы раскаиваясь, искупая свою вину, исполнил требование Лопатина.
Прав был Дворник, размышлял Кравчинский, предостерегая всех членов организации от благодушия, от потери бдительности. Растерзанную царизмом «Народную волю» добивают внутренние дрязги, провокации, измены. Надежды на возвращение в Россию никакой нет. Да и какое может быть сейчас возвращение, если даже здесь шпик на шпике, ходят по пятам, и приходится ежемесячно менять место жительства... Книга, видимо, разожгла огонь еще больше.
Цакни, давний, еще по Москве, друг пишет Кравчинскому из Парижа:
«Был на днях у Тургенева. Он прочел твою книгу, Сергей, и высказал следующее. Написана в высшей степени талантливо, есть места даже художественные, но... неприятно поражает тон восторженного благоговения перед очерненными людьми...»
Плеханов выступил с «Программой группы «Освобождение труда». Программа широкая, она предлагала новые методы и способы борьбы. Плеханов делает ставку на рабочий класс, подчеркивая, однако, что политическая самодеятельность рабочих будет немыслима, если падение абсолютизма застанет их в своем неподготовленном и неорганизованном состоянии.
Отсюда: на социалистическую интеллигенцию ложится обязанность организации рабочих и усиленной их подготовки к борьбе...
Группа «Освобождение труда» ставит своей задачей пропаганду современного социализма в России и подготовку рабочего класса к сознательному социально-политическому движению.
Что ж, «Программа» хорошая. Но что такое плехановская группа? Жорж, Дейч, Засулич, Аксельрод. Четверо. А империя...
Из Парижа приехала Фанни. Там восхищаются книгой. Читают по-итальянски, пересказывают, расспрашивают, кто такой Степняк.
— Даже и не помышляла, что твоя «Подпольная Россия» вызовет такой резонанс.
— Восхищает не книга, а факты, изложенные в ней, милая. Факты. Каждый, кто прочитает, не останется к ним равнодушен. Факты — вещь неоспоримая. Вторая моя книга будет построена исключительно на фактах. Они скажут сами за себя и значительно больше какого-либо комментирования.
— А знаешь, Сергей, Доде рассказывал, как на одном вечере он цитировал эпизоды из твоей книги. Был там и Золя, сидел, слушал, а спустя несколько дней, когда Доде и Золя встретились вновь, то Золя похвастался, что пишет роман, в котором одним из главных персонажей будет русский. Дескать, нашел очень интересный опус, кое-что из него позаимствует. Доде возьми да и скажи, что твоя книга действительно так хороша, что он будет всячески содействовать ее выходу в свет на французском языке, и добавил, что это дело нескольких месяцев. Золя рассвирепел! Ему теперь придется перерабатывать страничек шестьдесят своего романа.
— Так-то! — радовался Сергей.
— А переводчик, узнав об этом, знаешь, что сказал? Быть, говорит, ограбленным самим Золя — это что-то да означает... Ну как ты здесь живешь? — допытывалась она. — Что тут у вас делается?
