— Это лицо голода. Помнишь семьдесят четвертый у нас? Что тогда делалось в Москве? — Сергей Михайлович с болью вспоминал, как гибли на холодных вокзалах первопрестольной столицы десятки самарских, саратовских, нижегородских мужиков, как выпрашивали они у прохожих подаяния, хоть крошку хлеба.
Как жесток и несправедлив мир! Плодит людей, множит их и не может — элементарно! — прокормить. Дать хлеба. Россия, Италия, Англия... Всюду одно и то же: богатство и убогость, правда и кривда. Словно для насмешки, они всегда вместе. Жизнь поставила их на одну плоскость, и сколько же потребуется усилий, чтобы пересилить кривду. Сколько за это пролито крови, отдано самого дорогого! Неужели их усилия тоже напрасны?
Сергей дивился собственному пессимизму, внутренне восставал против него, однако одолеть, избавиться от него было невозможно. Каждый день приносил все новые и новые печальные вести, и противостоять им или замечать их, не обращать внимания было сверх его сил.
Кое-кто из социалистов призывал к восстанию. Бернс был за немедленное выступление, за немедленный ультиматум правительству. Ему возражали Элеонора, Эвелинг, Моррис. Они усматривали в этом торопливость, поскольку, мол, народ к этому не подготовлен, а дело вынуждает значительно большей консолидации сил, выработки действенных методов борьбы.
Степняк придерживался этого же взгляда. Довольно уже горячих порывов! Сколько раз бросался он в водоворот восстаний, и ничего, кроме тюрьмы, это не давало. Нужны выдержка, длительная, кропотливая подготовка, всеобщая мобилизация сил. Он и сочувствовал им, этим обездоленным, но знал: немало из них, если не большинство, отойдут в сторону, как только почувствуют острую опасность или же получат какую-то подачку. Так бывало, так осталось и посейчас. Тем более что официальный Лондон — Сити, Вестенд — уже затрубили о немедленной помощи беднякам. Испугавшись массовых выступлений, — а вероятность их была! — фабриканты и купцы сочли за лучшее потрясти своими туго набитыми карманами, чем болтаться под перекладиной.
И все же без эксцессов не обошлось. Однажды вечером, возвращаясь из библиотеки Британского музея, Степняк заметил у колонны Нельсона толпу. Он понял, что это были безработные. «Зачем они там собрались? На митинг, что ли?» — мелькнула у него мысль. Он пересек Трафальгарскую площадь, остановился меж колоннами Национальной галереи. Отсюда, с высоких ступеней, все хорошо было видно. Там действительно митинг! Человек сто. Кто-то выступает, говорит, но что именно, не слышно... Кажется, Бернс. Похоже, что это его крикливый, высокий голос. И жесты. Он всегда во время разговора жестикулирует... Тусклый свет — лица не распознать...
Толпа вдруг всколыхнулась, бросилась в его сторону. «Куда они?! Почему бегут?..» Безработные, минуя галерею, направлялись, тяжело топоча, на площадь Пикадилли. Среди последних Степняк увидел Бернса. Джон торопился за рабочими.
— Мистер Бернс! — окликнул его Степняк. — Что случилось? Куда все бегут?
— А-а, это вы, мистер Степняк, — нисколько не удивившись, сказал Бернс. — Идемте с нами, на Пэл‑Мэл. Убедитесь, что и мы не из трусливых, умеем за себя постоять. Идемте! — От него веяло отвагой, глаза горели.
— Джон, не ходите туда, — сказал Степняк.
Бернс решительно махнул рукой и пошел за толпою.
Вслед за ним пошел и Степняк. Недоумевал: несколько лет назад непременно пошел бы с толпой, а сейчас даже отговаривает. Что же случилось? Равнодушие, зрелость, которые на все смотрят холодными глазами рассудка? Вероятно, так. Но только не равнодушие...
Ветер бил прямо в лицо, там, впереди, уже слышались крики, полицейские свистки... Вдруг он увидел, как стекло огромной витрины гастрономического магазина треснуло, рассыпаясь по тротуару мелкими осколками. За этой витриной другая, третья... Вот оно, самое страшное, — стихия... Побьют витрины, уймут свою злость, а потом... тюрьма, горькое разочарование — и в результате никаких изменений, все будет по-старому.
Утренние газеты вышли с экстренными сообщениями о беспорядках на Пэл-Мэл и в других районах города. Отмечалось, что подстрекатели к бунту арестованы, среди них Бернс и еще несколько социалистов.
— Вот и все, — горестно проговорил Сергей Михайлович. — Революция закончилась. Возможно, кое-где еще вспыхнет, но это уже не имеет значения. Главное произошло. Массы на собственном опыте убедились, что даже разбитые витрины ничего ощутимого не могут прибавить к их нищенскому существованию.
Жаль Джона. Не послушал. Он, конечно, не обязан был слушать кого-то со стороны. Шел по зову своего сердца, по велению своей совести. Разве не так бывало и с ним, Сергеем, в Петербурге, когда товарищи настаивали на выезде, а он всячески уклонялся от этого? Почти так. Молодости свойственна одна прекрасная черта — ей все по плечу, она никого и ничего не боится.
