— А я пойду, — сказал Степняк. — Интересует меня этот лектор. И тема. В молодости я увлекался математикой.
Лекция была действительно интересной. Еще не старый, без искусственных профессорских манер, с выразительными большими глазами, лектор доходчиво рассказывал, как знания — главным образом точные, математические — совершенствуют сознание человека, а следовательно, и общества.
Популярное изложение своих мыслей, аргументы, непринужденное оперирование историческими фактами, примеры из развития экономики разных эпох привлекали внимание слушателей.
Степняк любил таких людей. После лекции попросил Пиза познакомить его с профессором. Подошла и Анни Безант. Оказывается, она уже давно дружит с Пирсоном, бывает почти на всех его публичных выступлениях.
— Думаете, зачем она ходит на мои лекции? — спрашивал в шутливой форме профессор. — Хочет до мелочей изучить меня как оратора, чтобы потом при случае расправиться со мною. Я конкурент для нее.
— Как же, — смеялась Безант, — вас ущипнешь! Вы своими расчетами всех гипнотизируете.
— По вашей покорности это трудно заметить.
Зашли в кафе. Пирсон угощал мужчин пивом, дам — шоколадом. Простой, обычный, словно за его плечами не было десятков сложнейших трудов, будто не восхищал публику своими смелыми предположениями.
— Я читаю ваши статьи в «Таймс», — проговорил Пирсон как бы между прочим, обратившись к Степняку. — Не могу понять, как вы трактуете основной экономический стимул развития России? Как вы, мистер Степняк, сочетаете этот стимул с крайним обнищанием?
— Я не ставлю своей целью исследования социальных процессов с точки зрения экономики, — отвечал Степняк. — Я беру два противоположных, так сказать, начала любой политической жизни — свободу и деспотизм. В России ярче чем где-либо проявился их антагонизм. Вскрытие этих причин, устранение деспотизма — суть нашей борьбы.
— Но в основе их лежат расчеты, экономика, — возражал Пирсон. — Математика — вот движущая сила.
— Да, однако, простите, профессор, кроме нее, есть история, философия. Не каждый историк математик и наоборот. Вместе с тем это нисколько не вредит развитию наук. Я оперирую фактами, иногда и общеизвестными фактами, чтобы читатель сам приходил к нужному выводу. Часто, чтобы не навязывать своего мнения, я даже воздерживаюсь от оценок.
— Это заметно, — сказал Пирсон. — И это как раз то, что беспокоит меня. Ваши писания необоснованны, простите за откровенность.
— Пусть они не обоснованы математически, господин Пирсон, но они впечатляют, — вмешалась в разговор Анни Безант. — Влиять на эмоции людей, будить их мысль далеко не просто. А наш друг в этом деле большой мастер. Не могу выразить, мистер Степняк, как заинтересовали меня ваши книги и ваши статьи! С готовностью предоставила бы вам и вашим друзьям любую помощь для уничтожения ненавистной тирании.
— Эмоции... — пробурчал профессор.
— Вы безнадежный сухарь, Пирсон! — горячо проговорила Безант. — Не слушайте его, мистер Степняк.
Профессор рассмеялся. Он смеялся заливисто, от души, будто сказанное относилось совсем не к нему.
— Удивляюсь, как только вам удается держать аудиторию! — наступала далее Безант. — Как вас слушают...
— А вы себя и спросите, — сквозь смех ответил Пирсон. — Теперь видите, какого я имею друга? — обращался он к Степняку. — В стакане воды готова утопить.
— Мы с вами, господин Пирсон, поговорим как-нибудь в другой раз, — сказал Сергей Михайлович.
— Непременно, — подхватил его предложение профессор. — С радостью. О статьях же ваших я непременно напишу.
— Буду весьма благодарен.
— А я буду рада, безгранично рада быть вам полезной, мистер Степняк, — сказала Безант. — Помните: двери моего дома для вас и для ваших соратников всегда открыты.
Англию лихорадил кризис. Острее всего он чувствовался в больших промышленных центрах, и, конечно, в Лондоне. Лондон, как гигантская губка, впитывал в себя пот и кровь тысяч рабочих, а теперь, захлебываясь от собственной жадности, не мог, не имел возможности сдобрить этот кровавый напиток свежими соками. Банкротами становились фирмы, останавливались предприятия, и на улицы без каких-либо средств к существованию выбрасывались люди, составляя армию безработных. Докеры, грузчики, текстильщики, строители ватагами блуждали роскошными кварталами Вестенда и Вестминстера, собирались на площади перед парламентом, скандируя: «Работы — хлеба!», «Хлеба — работы!..». Станции подземной дороги, скверы, многочисленные таверны были забиты голодными людьми. Уже начались похолодания, по Темзе врывались в город холодные осенние ветры, гнали по мостовой опавшие листья, клочки бумаги, густую уличную пыль, которой, казалось, стало больше. Зачастили дожди, и, изгнанные из временных углов, обездоленные ютились где придется — на вокзалах, в халупах, в подворотнях. Плохо одетые, они защищались от холода чем могли — лохмотьями, кусками картона или просто газетами.
— На них страшно смотреть, — говорила каждый раз, возвращаясь из магазина, Фанни. — Худющие, глаза горят...
