Предательство Тихомирова надолго вывело его из равновесия. Сергей Михайлович не мог сесть за письменный стол, к чему так стремился, он встречался с Кропоткиным, писал длинные письма, волновался. Только спустя несколько дней, войдя в обычные берега, взялся за работу и закончил ее быстрее, чем ожидалось.
Роман готов. Позади месяцы писания и переписывания, радостей и разочарований. Его товарищи, друзья готовы снова идти в народ. И они пойдут со страниц книги, с газетных и журнальных полос, пойдут в большую жизнь по дорогам мира — Андрей, Таня, Жорж, Давид, Анна, Тарас, Зина, еще совсем юный Ватажко, Заика...
Счастливой дороги вам, друзья! Перед вами широкое житейское море, большое плавание, идите, ищите новые пути к сердцам новых борцов, ищите новых боевых союзников.
Как хотелось пустить вас к своим! Но — не время. Пока что они, так же, как я, вынуждены разговаривать на чужом языке, обращаться к чужим людям... Ничего, когда-нибудь наступит день, и вы вернетесь... мы вернемся на родину и заговорим там языком грома и молнии, а пока что...
Пока что надлежало написанному придать четкую, сугубо английскую форму. Хотя он и усовершенствовал свои познания в английском языке, однако не был уверен, что все идеально. Рукопись должен прочитать кто-либо из англичан. Безусловно, не отказали бы в этом и Эвелинги. Элеонора и Эдуард даже читали отдельные разделы, восхищались ими. Хорошо, если бы они прочитали все полностью. Но сейчас у них горячая пора: подготовка к Международному социалистическому конгрессу трудящихся — десятки писем, воззваний, лекций и статей...
«Дорогой Пиз! Я отправил вам сегодня утром свой роман по железной дороге. Я особенно хотел бы знать ваше мнение о следующем:
1) мой английский: язык и стиль;
2) самый характер романа: интересен ли он с английской точки зрения?
Не буду рассыпаться в извинениях, что отнимаю у вас столько времени только потому, что вы так бесконечно добры ко мне».
...Хотя Лилли Буль, Булочка, писала из Петербурга, что собирается возвращаться домой, в Англию, однако приезд ее явился неожиданностью. Гостья передавала безрадостные новости. Вслед за смертным приговором пятерым участникам несостоявшегося покушения прошел процесс «двадцати одного»...
Василия Караулова, мужа Пашеты, выслали в Сибирь; за ним, взяв с собою сына, поехала и она, Пашета.
— Мне страшно было оставаться в Петербурге...
Лилли! Сергей Михайлович смотрел на посуровевшее лицо девушки, в ее полные тревоги большие глаза.
— И как же, Булочка?
— Была Булочка, Сергей Михайлович. Теперь Лилия Болотная! Выпила из меня соки эта поездка. Такого насмотрелась — на всю жизнь хватит! Иногда волосы становились дыбом. Я никогда не знала, что такое страх, а там, в вашей стране, боялась, научилась бояться. — Она рассказывала, как два года назад встретил ее Петербург, встретил казнями пятерых молодых людей, собиравшихся повторить подвиг «первомартовцев»; как она носила в тюрьму передачу для больного Караулова; что видела на Дону, в Животинном, близ Воронежа, куда ездила гувернанткой в семью Веневитиновых; как подводой добиралась до Костромы, до Волги, а потом плыла по великой русской реке...
— Места, где мужала молодая наша воля, — задумчиво сказал Степняк. — Поволжье, Тамбовщина. Там мы ходили, пытались просветить мужика, думали повести его в революцию...
— Мужика, Сергей Михайлович, может, вы пока еще и не повели, зато брошенные вами искры неугасимы. Я побывала в городах, селах — это неправда, что все задушено, все молчит. Среди темноты, беспросветности, окутывающих Россию, разгорается огонь недовольства. Теперь я понимаю: вы и ваши друзья страдали, отдавали самое дорогое не напрасно. Посеянные вами семена дают чудесные всходы.
— Спасибо, Лилли. Рад, что не ошибся в вас. Вы не без пользы провели эти два года. Спасибо. — И спустя минуту добавил: — А Тихомиров, этот отступник, пишет об угасании революции, о несчастном, жалком существовании революционеров.
— Я не знаю его, не слышала о нем.
— Ваше счастье, Лилли.
Почти каждый вечер собирались теперь у Степняка близкие знакомые.
Сергей Михайлович хвалился переданным ему из Петербурга фото с картины, изображающей умирающего Белинского; картину запретили, фотокопии тоже не разрешали распространять, однако они множились, разными путями переходили из рук в руки.
Лилли уже в который раз вспоминала похороны Салтыкова-Щедрина.
— Полиция и дворники умышленно направляли всех, кто торопился на похороны, по другим улицам, — рассказывала она. — Меня предупредили, и я пошла прямо к дому на Литейный. Это было невероятно! Собирались массы людей. Настоящая демонстрация! Тогда распорядители церемонии, чтобы оторваться от процессии, повезли гроб с телом покойного бегом. Люди догоняли, кто как мог... На кладбище не пропускали, проходили только с венками, и только с серебряными. Мне каким-то чудом удалось проскользнуть. Это было грандиозно! Пламенные речи, песни... На всю жизнь останется во мне это воспоминание.
— Говорят, после похорон были аресты, — добавил кто-то.
