— Я сама видела, как на кладбище агенты придрались к юноше, который положил венок на могилу с надписью: «Борцу против мракобесия, поборнику правды».
Как она повзрослела, окрепла наша Лилли! Пристальный взгляд, слегка обостренные скулы, плотно сжатые губы. Во всем четкость, подчеркнутое внимание, собранность.
— Сергей Михайлович, — сказала она как-то, оставшись с ним наедине, — я хочу служить вашему делу. Не думайте обо мне как о ребенке. Давайте поручения, приказывайте. Я уже не маленькая, я... Простите, я вам не все еще сказала... Я тайно привезла из Петербурга рукопись брошюры Марии Константиновны...
— Цебриковой? — спросил Степняк.
Лилли кивнула.
— «Каторга и ссылка». И «Письмо Александру III». Мария Константиновна хочет издать их за границей, разослать влиятельным лицам, чтобы через них весь мир узнал об ужасах сибирских тюрем и каторги.
— Где же рукопись? У вас?
— Нет, я уже отослала в Париж, по условленному адресу. Мария Константиновна должна туда приехать и осуществить издание. Какая это смелая женщина, Сергей Михайлович! Я очарована ею. Слышите, Сергей Михайлович? Я готова служить вашему священному делу.
— Милая девушка, — обнял ее за плечи Степняк, — мы поставлены в такие условия, что единственное наше оружие сейчас — слово. Попробуйте написать обо всем виденном. Я рад, что и Кеннан, который воевал против меня, теперь убедился в моей правоте, и что вы увидели и поняли всю правду. Напишите об этом. Выступите с публичными лекциями.
— Боюсь, ни то, ни другое мне не удастся. Я не оратор, я музыкант. Кроме того, предполагаю снова поехать в Петербург — не пустят ведь, если узнают. Сочинительство меня привлекает, однако после вас, после того, что сделали вы... мои писания покажутся, пожалуй, детским лепетом. А вы, говорят, создали роман? — Лилли смотрела ему в глаза.
— Откуда вам известно?
— Слышала. Вы же сами не скажете.
— Пока рано об этом говорить, дорогая Лилли. Над романом еще надо много работать. Писал я его по-английски, англичанин же из меня...
— Разрешите, я прочту, — с готовностью вызвалась девушка. — В коллледже я писала довольно сносные сочинения. Во всяком случае, грамматику знаю хорошо.
— Спасибо, Лилли. Я буду просить вас прочитать роман непременно. Только сейчас он в Ньюкасле, у Эдуарда Пиза... Издать бы нам его — такое дело можно организовать! — мечтательно проговорил Сергей Михайлович. — Журнал вот как нужен! Женева всего не потянет, у Плеханова свои заботы! А нам бы здесь хоть маленькую типографию. Как при Герцене.
— А ваши друзья... они не помогут?
— Друзья... Они сами едва сводят концы с концами. У каждого семья. Конечно, они бы охотно поддержали.
— Я тоже поддержу, уверена, найдутся еще люди. Вы говорили об Эвелингах, Пизе, Кеннане, Уотсоне... У вас здесь много друзей.
— Англия стала мне второй матерью, Лилли. Всем нам. Я уже думал над вашим предложением. Это, вероятно, единственный выход. Потому что собственного капитала не сколотить. Не дает мне покоя эта вечная денежная проблема.
— Говорят, к деньгам надо относится по-философски. Есть — хорошо, нет — тоже неплохо.
— Это тогда, Лилли, когда не надо ежедневно думать о куске хлеба.
— Пожалуй, — согласилась девушка.
Начиналось лето, многочисленные парки и скверы Лондона шумели молодой пьянящей зеленью, и они нередко прогуливались вдвоем, блуждали по вечерним улицам или в отдаленных аллеях. Сергей Михайлович рассказывал о своем зимнем путешествии, с жадностью выспрашивал у Лилли о Петербурге, о жизни крестьян в селах, где ей довелось побывать. Ему было приятно общество этой милой, нежной и такой ко всему внимательной англичанки, которая, казалось, слушала бы его бесконечно, пошла бы за ним в огонь и в воду, только бы принести пользу, оказать хоть какое-то содействие делу, за которое борется он, Сергей Михайлович.
А с романом дело затягивалось. Пиз читал, присылал обнадеживающие письма («книга местами чрезвычайно волнующа!..»), уверял, что и стиль, и язык хороши; Степняк отвечал ему и с нетерпением ждал окончательного выхода, который должен был разрешить его колебания, сомнения.
Тем временем не давали покоя газетчики. «В России столько событий, господин Степняк, кто же лучше вас может о них написать?» А писания эти сидят у него уже в печенках. Особенно после злой шутки, которую сыграл с ним американский «Космополитен», сначала заказавший статью о русской армии, а потом отмахнувшийся от нее. Единственное, что, кажется ему, достойно внимания, — это предложение издательства написать книгу о Тургеневе. «Мы почти договорились... Я охотно возьмусь за эту работу, думаю, что выполню ее хорошо...»
Но главное роман «Карьера нигилиста». Почему Пиз так долго его читает? Почему молчит Дёркс, издатель? Ведь тогда, в Ньюкасле, он заинтересовался, обещал...
И Дёркс ответил: книга нравится, но... много в ней слов «революционер», «революция». И так понятно, о чем идет речь, нет надобности привлекать к этому внимание постоянным повторением.
Конечно, разве можно об этом непрестанно твердить? Англия сама подобна пороховому погребу.
