— Те-те-те, молодой человек! — замахал руками Энгельс. — Или вы забыли наш уговор?
— Молчу, молчу.
— Будете пить эль? — спросил вдруг Энгельс и налил из графина, стоявшего на маленьком столике. — Кстати, Сергей, вы получили приглашение на конгресс?
— Получил. По этому поводу и пришел к вам.
— А что? — насторожился Энгельс. — Не собираетесь ли сделать какое-то заявление? Сейчас это модно.
— За модой никогда не гонялся. За советом к вам пришел. Поль Лафарг, секретарь организационной комиссии, спрашивает, какую группу или партию я буду представлять на конгрессе. Вам известно, что я независимый, хотя и придерживаюсь близких к социалистам взглядов.
— Мистер Степняк, — медленным движением Энгельс отодвинул стакан с элем, — я давно хотел вам сказать: быть политиком и стоять вне политических партий — дело невозможное. Вы или обманываете сами себя, или играете в оригинальность. Я не верю в вашу независимость так же, как не верю в то, что вы можете стоять вне борьбы. Такие, как вы, рождены для баррикад, атак, для штурмов. И это вы знаете. Неизвестно только, зачем вам эта игра.
— Представьте себе, метр, никакой игры, — возразил Степняк. — «Народной воли», которую я когда-то лелеял, нет. Ее повесили, живьем замуровали в казематах, сослали на каторгу. В плехановской группе не вижу особенного преимущества над другими. Скажите, как мне поступить в таком случае?
— Искать, господин нигилист, — твердо ответил Энгельс. — Искать союзников. Иначе все ваше теоретизирование, все писания превратятся в схоластику, в мертворожденное.
Степняк отпил из стакана. Не впервые между ними ведутся такие разговоры, однако сегодня, заметил, Энгельс особенно резок.
— Вам, русским, надлежало бы не разъединяться, а искать единства. Что же получается? Вы — себе, князь Кропоткин никак не распрощается с анархизмом, Лавров готов всех и вся примирить... Надеюсь, вы понимаете, что это только на руку царизму, что он рад этому. Почему бы вам не объединиться с Плехановым? Вы же о нем самого высокого мнения. Да и он о вас думает очень хорошо. Даже статью об Успенском посвятил вам.
— Да, Плеханов единственный, кто, кажется, достоин продолжать наше дело. Мы с ним давние друзья. Но присоединиться к нему не могу.
— Не поделите славы?
Степняк отрицательно покачал головой.
— Знайте же, — решительно проговорил Энгельс, — Плеханов как теоретик подает большие надежды. Я прочитал его работы, вы должны гордиться им.
— Знаю, — спокойно, без тени недовольства, сказал Степняк. — Знаю и всячески поддерживаю. И думаю, что именно ему предстоит объединить наши рассеянные силы, представлять их на международном форуме.
Энгельс развел руками:
— Извините, я сегодня, кажется, довольно бестактно себя веду. Вы не обиделись?
— Нет, — признался гость. — Ведь правду говорят только тому, кого уважают, в кого верят. Не так ли?
— Я устал, — сказал Энгельс, — нервы сдают. Хотелось бы прийти к конгрессу без дрязг и этих публичных перепалок. Но на все мои письма, обращения — ни Гайндман, ни посибилисты не отзываются.
— Распоясался этот Гайндман, — сказал Степняк. — Лидера из себя корчит, вождя. Удивительно, как Эвелинги его не раскусили сразу?
— Они навязывают нам бой, — продолжал Энгельс. — Что ж, этот бой они получат. — Он надолго умолк, уставился в листок рукописи, лежавший на столе, и после молчания добавил: — Не вынуждайте меня, Сергей, агитировать еще и вас за конгресс.
Попрощались сухо. У каждого на душе был какой-то неприятный осадок, объяснявшийся скорее не раздражительным тоном разговора, а усталостью.
Поздним вечером, вернувшись от Энгельса, Степняк сел за письма. Соглашаясь в принципе с возможностью принять участие в работе конгресса, он доказывал Лафаргу, почему, по каким соображениям, ему не следует «соваться в этот конгресс». Вместе с тем настойчиво рекомендовал Плеханова: «Если бы здоровье позволило Жоржу, было бы чрезвычайно хорошо, чтобы он поехал...»
Через несколько дней пришел ответ от Лафарга. Он писал, очевидно сообразив, какую больную струнку души Степняка так неосмотрительно задел в прошлом письме: «...такой человек, как Вы, вполне представителен сам по себе и вовсе не нуждается в особых полномочиях от какой-либо группы... Комиссия счастлива видеть Вас среди подписавших циркуляр...»
А еще спустя неделю Сергей Михайлович держал в руках извещение организационной комиссии, где среди многих подписей стояла: «Степняк — от России».
Друзья поздравляли Степняка. Лишь он смотрел на все спокойно, даже несколько скептически, его более всего занимали сейчас книги. Написанные им и не написанные. Вскоре должна была выйти в свет «Карьера нигилиста», а в голове множество новых планов, сюжетов, образов; они переплетались, смешивались, творили обособленно никому не подвластный, свой мир; он жил в нем, в этом мире, лишь временами вырываясь для выполнения каких-либо иных работ.
