— Назовите мне другого, кто столько сделал бы для общества, — спокойно ответил Энгельс. — Я всегда ставлю и буду ставить Маркса образцом умения анализировать общественные процессы и явления. В этом он авторитет непревзойденный. Однако Маркс всегда был против бездумного наследования его принципов. Мыслитель по-марксистски, то есть революционно, с учетом новейших изменений, — это и есть настоящий марксизм.
— Верно, — сказал Плеханов. — И все же без вашего опыта нам не понять сегодняшних общественных сдвигов. Как бы мы этого ни хотели.
— Безусловно, — добавил Аксельрод.
— Считайте, что я ничего не слышал, — сказал Энгельс. — Отношу это на счет вашей воспитанности. — Он достал шахматную доску, повертел ее в руках и положил назад. — Вообще я вам завидую, — сказал, посмотрев на Плеханова и Степняка. — У вас все впереди. Вы наверняка доживете до тех времен, когда революция победит, уничтожит капитализм. По-хорошему завидую вам, друзья. Жалею, что нет здесь Лопатина. Я люблю его, его чрезвычайно ценил Мавр. В таких натурах, как Лопатин, как вы, — будущее вашей страны. Часто, бывало, мы с ним сидели вот здесь и мечтали.
— В одной из своих работ, Фридрих Карлович, вы характеризуете Россию как правомерную преемственницу нового социального переустройства, — сказал Плеханов. — Позвольте спросить: почему? Ведь Россия — самая отсталая в этом экономическом, да и в культурном отношении страна. Есть Франция, Англия с выработанными уже революционными традициями, завоеваниями.
— Для победы революции важны не половинчатые успехи, а решимость пролетариата добиться полной победы, — не задумываясь, будто у него был заготовлен ответ на подобный вопрос, сказал Энгельс. — Вы имеете основание, дорогой друг: Россия сегодня — самая отсталая страна. Это значит, что уровень эксплуатации, гнета в ней значительно сильнее, чем в других странах. Вот в этом и преимущества. Потенциальные силы вашего народа огромны. В его сознании уже давно созрела необходимость замены существующего строя. До сих пор он пробовал делать это стихийно, локально, часто анархистски, ныне же, с приходом в его среду плеяды мудрых и мужественных пропагандистов, с появлением революционного учения Маркса, он поднимается на новую ступень своего духовного развития. Таким образом, вполне возможно, что именно пролетариат России, учитывая опыт и половинчатость прошлых революций, пустит под откос ржавую и надоевшую всем машину самодержавия, перестроит общество по-новому.
— Как скоро это, по вашему мнению, могло бы произойти? — спросил Аксельрод.
— Молодежь всегда нетерпелива, — уклонился от прямого ответа Энгельс. — Поживем — увидим.
В окно влетел ветер, качнул занавески, в саду тяжко вздохнули деревья. Шорлеммер поторопился закрыть форточки.
— Похоже, будет дождь, — сказал он.
— Не пора ли нам? — спросил Плеханов, взглянув на Степняка.
— Никуда сейчас вы не пойдете, — возразил хозяин. — Просто так я вас не отпущу.
— Но уже действительно поздно, Фред, — вмешалась Ленхен. — Встретитесь завтра. Вы же не уезжаете, господа? — обратилась к гостям.
— Конечно, нет, — сказал Аксельрод. — Если вы так любезны, мы рады бывать у вас каждый день.
— Каждый день и приходите, — сказал Энгельс. — Таких гостей, дорогая Ленхен, я готов принимать каждый день.
В саду немного утихло. А через минуту в стекла ударили крупные капли, зашумели ветви, затрепетали листья, по стеклам потекли струйки дождя.
— Ну вот, — победоносно посмотрел на всех Энгельс и улыбнулся, — я же говорил — никуда вы не пойдете. Даже Ленхен бессильна унять стихию. Прошу в кабинет, там для вас есть кое-что интересное.
— Только не долго, — шепнула Сергею Ленхен. — Фред переутомился, потом не заснет.
Сергей Михайлович заговорщически подмигнул ей.
По широким каменным ступеням поднимались на второй этаж. Энгельс опирался на руку Степняка. Идти ему было тяжело, прерывалось дыхание.
— Видите, Сергей... что делают с человеком годы, — говорил глухим, сдавленным голосом. — На ваших глазах... я стал...
— Видимо, болезнь, не годы, — сказал в ответ Степняк. — А болезнь, Генерал, все равно что вражеское войско, можно остановить, разбить.
— Говорите, говорите... Хорошо вам, молодым...
Тем временем ступени были преодолены. Эвелинг уже стоял, придерживая открытую дверь.
— Зажги свет, Эдуард, — попросил Энгельс.
Вспыхнул яркий свет, все слегка сощурились, а Фридрих Карлович прикрыл глаза рукой.
— Включите лампу, — посоветовал Шорлеммер, и Эдуард быстро погасил люстру. Матовый абажур смягчил свет.
Энгельс прошел к столу.
— Хочу показать вам, — жестом пригласил подойти Плеханова и Аксельрода, — что третий том «Капитала» — это не выдумка, не разговоры, как кое-кто считает, а зримая реальность. — Он взял лупу, прошелся ею по заваленному бумагами столу. — Вот, прошу, можете убедиться.
— Никто из нас и не сомневается, — сказал Плеханов.
— Есть такие, кому выгодно распускать разные сплетни по этому поводу, — сказал Энгельс. — Работа каторжная, множество вариантов, но я закончу ее во что бы то ни стало. Даже на конгресс из-за этого не поехал.
