На столе, на журнальном столике, на подоконниках лежали мелко исписанные листы, книги с множеством бумажных закладок, Энгельс легко находил нужное, кое-что зачитывал, сопоставлял... Он все более увлекался разговором, возбуждался, Шорлеммер пытался остановить его, но он не сдавался.
— Ну, хватит, хватит, — раздался наконец властный голос Ленхен, которая поднялась к ним и вошла в кабинет. — На сегодня хватит, Фред.
Энгельс извинился, умолк, но видно было, что он еще пребывал в атмосфере своих им же разбуженных мыслей.
— Как там дождь? — спросил, видимо, для того, чтобы отвлечься от предыдущего разговора, хотя уже всем было слышно, что дождь прекратился или, во всяком случае, уменьшился. Он проводил гостей, что делал редко, в особенных случаях, подосадовал, что они без зонтиков, на прощанье просил приходить почаще.
«Я с головой ушел в ваш роман и, как все ваши книги, нахожу его столь волнующим, что часто вынужден откладывать его в сторону. Я думаю, он очень поможет делу.
Остаюсь преданный вам
Роман... Сколько забрал он энергии, нервов! Сколько передумано, пережито!.. И как жаль, что не пришлось писать его по-русски. Ведь он весь устремлен туда, на восток. Там живут, борются и умирают его герои...
«Мой дорогой Степняк!
Позвольте мне написать вам несколько слов благодарности за удовольствие, которое я получил от чтения вашего романа...»
Кто же это? А-а, Пирсон. Карл Пирсон, философ и математик.
«...Посторонний критик, может быть, задал бы праздный вопрос, всегда ли оправдана была столь огромная растрата прекрасной жизни. Но невозможно сомневаться в том, что так убедительно показанные вами чувства абсолютной веры друг в друга и полнейшего самоотречения у заговорщиков представляют великую победу человеческого духа и поднимают мужчин и женщин в их взаимоотношениях на бо́льшие высоты, чем люди где-либо достигали во все времена».
Спасибо, дорогой Карл. Именно этого и хотелось достигнуть. Важно раскрыть духовный мир человека, показать истоки, ключи его героизма, высокого морального взлета... Да-да, не посвященный в наши с вами дела критик непременно засомневается в целесообразности такой огромной платы, какую кладут на алтарь революции герои.
«...Вполне естественно, что сравниваешь «Карьеру нигилиста» с романом «Отцы и дети». Если тургеневский превосходит ваш тонкостью психологии, то вы превосходите Тургенева по силе изображений той особенности нигилизма, которая, мне кажется, представляет собой неоспоримый вклад в развитие человечества, являясь постоянно возрождающейся силой в борьбе за общее дело».
«Интересно, что сказал бы по этому поводу сам Тургенев? Правду говоря, Базаров — это действительно рафинированный, не настоящий революционер. Он идет не от жизни...» — подумал Сергей...
— Здравствуйте, Сергей Михайлович, от всего сердца поздравляю вас! — воскликнула неожиданно вбежавшая в комнату, запыхавшаяся мисс Буль.
— А-а, Булочка! Рад вас видеть. Вы, милая моя, всегда приносите мне радость. Сам бог создал вас и послал на эту грешную землю.
— Сергей Михайлович, послушайте, что пишет о «Карьере нигилиста» «Бредфорд обсервер»: «Это самая прекрасная книга, выпущенная за последнее время».
— Ну, это они преувеличивают, Лилли. Рецензенты, которые не критикуют, склонны к преувеличенной похвале.
— А вот еще... послушайте. — Лилли пробегала глазами по строчкам, отыскивая нужное место, щеки ее горели от возбуждения. — Вот: «В эти дни, когда революция витает в воздухе почти в каждой стране, ценность такой живой картины в одной из них безмерна». По-вашему, это тоже преувеличение?
Сергей Михайлович стоял перед ней в задумчивости.
— Нет, дорогая Лилли, здесь, кажется, он имеет некоторые основания.
— Вот видите.
— Именно для этого и пишут книги, чтобы привлечь внимание читателя к какому-то явлению, к какой-то проблеме, заставить человека полюбить или возненавидеть... Видимо, я зацепил такую струну... Газету, пожалуйста, отдайте Фанни Марковне, она собирает рецензии... Жаль, — продолжал он спустя минуту, — очень жаль.
— Чего жаль, Сергей Михайлович?
— Жаль, что роман написан не на русском языке. Хотелось бы первым делом дать его для своих, для тех, о ком он, собственно, написан. Уверен, для них это была бы реальная поддержка.
— Давайте переведем, — с готовностью проговорила Лилли.
— Милая Лилли, а кто же издаст? «Освобождение труда»? Нет, им самим трудно... А больше некому.
— А как ваша «маленькая повесть», Сергей Михайлович? — спросила она погодя.
Степняк оживился.
— А знаете, — сказал вдохновенно, — она будет не хуже «Карьеры». Образы волнуют меня, близки мне по духу.
— Я уверена, что это будет не хуже! — восторгалась Лилли. — Вы настоящий человек, Сергей Михайлович. Я молюсь на вас. — Она произнесла эти слова и, смутившись, закрыла лицо газетой.
Сергей Михайлович отвернул газету, взглянул в глаза девушки.
— Вы, как этот критик, склонны к преувеличениям...
