Спасибо вам, друзья! Перед нашим единством, перед единством народов, не устоит никакая преграда.
...Приближался май. Первый день этого месяца должен был стать днем солидарности трудящихся мира... Так решил Международный конгресс в Париже, такова была воля масс. В памяти людей еще багровела кровь пролетариев Чикаго, которые всего лишь несколько лет тому назад, Первого мая, вышли на улицы города с требованием установления восьмичасового рабочего дня...
Конгресс решил продемонстрировать солидарность с чикагцами, надлежало заявить об этом повсюду и во весь голос.
Социалисты Лондона готовились отметить день Первого мая с особенной торжественностью. Среди рабочих уже давно действовали пропагандисты, постоянно сообщалось о предстоящем событии в газетах. Квартира Энгельса стала своеобразным штабом подготовки к празднику, и, как всегда, Элеонора была самой активной помощницей Фридриха Карловича. Она рассылала многочисленные письма и обращения, которые связывали Энгельса с прогрессивными партиями и деятелями разных стран, встречалась с представителями профсоюзов, сама шла к газовикам, докерам, текстильщикам, агитировала за поддержку революционных лозунгов.
В разгар подготовки Степняк получил бандероль из Женевы — Засулич прислала экземпляры первого номера «Социал-демократа»:
«Милый Сергей!
Вы, вероятно, уже получили наши книги. Неправда ли громадина? Вы просили 4, а послано 6 экземпляров, 2 лишних для Энгельса и Элеоноры...»
Степняк наскоро листал страницы журнала. Солидно! Около трехсот страниц. Статья Энгельса «Внешняя политика русского царизма», Плеханов, Засулич... Элеонора пишет о лондонских забастовках...
— Теперь очередь за нами, — говорил Кравчинский, показывая жене присланные экземпляры журнала, — женевцы сделали хорошее дело, надо и нам не отставать.
— Вечно ты... — проговорила недовольно Фанни Марковна. — Завидуешь, что ли?
— Странная ты, Фанка. Если к одному изданию добавить другое, польза-то будет двойная. И зависть тут ни при чем.
Вечером он был у Энгельса. Фридрих Карлович сидел, закутавшись в плед, в кабинете, вид его особенного удовлетворения не вызывал — лицо серое, голос хриплый. Увидев гостя, оживился.
— Слышал, слышал о вашем Обществе, — сказал Энгельс. — Это хорошо, что вы именно теперь подогреваете антицаристские настроения среди англичан. Петербургская свита надеется на поддержку либералов Запада. Раскройте им глаза.
— Получилось сверх моих ожиданий, — восторженно рассказывал Степняк. — Движение в поддержку нашей свободы вызвало общий интерес. Нам пишут из всех городов, интересуются уставом Общества.
— Хорошее начинание всегда найдет поддержку, дорогой мой друг, — продолжал Энгельс. — Тем более сейчас, после ваших и Кеннановых книг.
— Внимание повысили еще и последние события в империи, — добавил Сергей Михайлович. — Весь мир возмущен положением политических заключенных в Сибири и расправами над студентами.
— Вот-вот, — поддержал Энгельс, — стало быть, надо ковать железо, пока горячо. — Он взял один из принесенных Степняком журналов. — Что здесь? О чем они пишут? А вас почему нет среди авторов? — спросил вдруг, прочитав содержание. — Пренебрегаете? Или все еще не примирились с Плехановым.
— Ни то, ни другое, просто не успел, столько всякой писанины.
— Разве что, — сказал Энгельс и попытался читать; текстом он владел легко, хуже было с произношением — давало себя знать владение многими языками. — Все же что-нибудь им дайте, — вернулся к прежнему разговору, — все знают вас как хорошего публициста... Непонятно будет.
— Непременно дам, — заверил Сергей Михайлович. — Скорее всего — отрывок из романа.
— У вас там есть хорошие места.
— Спасибо. С Засулич мы уже договорились.
— Хотя бы показали мне вашу Веру Ивановну, — шутя сказал Энгельс. — Запрятали женщину и ни шагу не даете ей ступить.
— Я и сам уж не помню, когда видел ее. Пишет, что очень хочет приехать.
— Приветствуйте ее от меня, скажите, что окончание статьи пришлю незамедлительно.
Вошел Эвелинг. Сдержанно поздоровавшись, сел в сторонке.
— Что случилось, Эдуард? — спросил Энгельс. — Где Тусси? Вам нездоровится?
— На здоровье не жалуюсь, дорогой Генерал, — ответил Эвелинг, вставая. — И Тусси хорошо себя чувствует, она скоро придет.
— Почему же вы такой... как говорит господин Степняк, будто не в своих санях?
— Да опять этот Гайндман, — презрительно сказал Эдуард. — Хочет сорвать нам демонстрацию, договаривается с полицией, чтобы разрешили занять Гайд-парк под его митинг.
— Оппортунисты бешенствуют, — добавил Степняк. — Никак не могут примириться с поражением на Международном конгрессе.
— Сорвать демонстрацию они не смогут — сил таких у них нет, — сказал Энгельс. — Пусть бешенствуют, пусть договариваются с кем угодно, а рабочая демонстрация состоится. Гайд-парк большой, поставим свои трибуны, пусть народ решает, с кем ему идти. Оппортунистов надо не бояться, а бороться против них. Бороться! Чем больше мы одержим побед, тем больше будет у нас сторонников.
— Все это так, Генерал, правильно, однако...
