— Непременно принесу. И буду просить у вас помощи в переводе. Такие произведения должны быть известны повсюду.
— С огромной радостью, дорогой друг, — ответил Степняк. — Мы здесь создадим целый переводческий цех. Вы, Лилли, господин Эвелинг с женой... В первую очередь пустим Щедрина и Гаршина. И Успенского... Лилли даже Шевченко хочет представить английской публике...
— Рассчитывайте на мою полную поддержку, — сказал Вестолл.
Марк Твен (Сэмюэль Клеменс) — Степняку (в ответ на просьбу написать что-либо для журнала):
«Я весь с вами, «Фри Рашен», — об этом нечего и говорить. Но вы должны набраться терпения с таким медлительным и тяжелым на подъем человеком, как я. Могут пройти месяцы, прежде чем мне удастся написать для вас статью, но будьте уверены, я не выкину это дело из головы и из сердца ни на минуту.
Искренне ваш С.‑Л. Клеменс».
Джордж Кеннан писал, что в Америке ждут его, Степняка, и просил не откладывать поездки. Вместе с тем он извещал: к ним прибыл Шишко, которому удалось бежать из Сибири, и вскоре, точнее, в первых числах октября, он прибудет в Лондон.
— Вот, — радовался известию Степняк, — еще один гвардеец! Если так пойдет, то вскоре соберемся здесь большой компанией.
— Было бы прекрасно! — откликался Волховский.
— Кроме журнала организуем еще фонд вольной прессы, наладим пересылку литературы. Развернем дело так, что власти в Петербурге волосы на себе будут рвать. Я давно мечтаю возродить дело Герцена.
— Тебе есть чем гордиться. Твои книги, статьи привлекли столько сторонников, что никакими другими методами их не собрал бы.
— Но этого мало, Феликс, мы должны донести свою мысль, свою идею до каждого человека. Меня сейчас волнует Америка. Сумеют ли там наладить выпуск газеты?
— Там Кеннан, Гольденберг — люди опытные, — успокаивал его Волховский.
— На них и надежда. Надо скорее туда ехать. На месте виднее.
...Погода в начале октября, когда должен был приехать Шишко, оказалась удивительно хорошей. В скверах доцветали поздние цветы, деревья покрылись багрянцем, по вечерам на улицах по-прежнему толпился люд. Лишь Темза, особенно утренней порой, подолгу клубилась туманами, сверкала неприветливой, холодной зыбью.
Уже несколько вечеров Сергей Михайлович никуда не выходил, ожидал друга; одновременно заканчивал повесть, урывками читал ее домашним. Лилли в восторге! Она просила читать еще и еще. Ей было приятно слушать его сильный, слегка приглушенный грудной голос, незаметно для других следить за его движениями, за выражением лица... Как легко он пишет! И сильно! Слушаешь и будто видишь и Домонтовского, и Веру[15]... слышишь их разговоры... У нее так не получается. Слова даются с трудом, не слушаются, расползаются по закоулкам памяти... Знал бы Сергей Михайлович, что она задумала!.. А надо сказать. Она не может не поделиться с ним даже самым дорогим, самым интимным... Непременно — сказать. Ведь Овод, ее Артур, так будет
За дверью послышался шорох. Сергей Михайлович оторвался от бумаг, прислушался.
— Наверное, пес, — сказала жена. — Поздно уже, пароход давно прибыл.
Слабо звякнул и замер звонок. Степняк сорвался с места, бросился в коридор.
— Это он!
Человека, с которым он вошел в комнату, никто не знал.
— Кто вы? — по-английски спросил Сергей Михайлович.
Незнакомец, жмурясь, взглянул на него поверх очков, обвел взглядом комнату и что-то начал искать в кармане.
— Кто вы такой? — переспросил уже по-русски Степняк.
Вошедший слегка кивнул, продолжая шарить в кармане. Он стоял опершись о дверной косяк, ноги его дрожали, лохмотья, бывшие когда-то костюмом, едва держались на нем.
— Вы меня понимаете, слышите? — добивался ответа хозяин.
Неизвестный наконец извлек из глубины кармана скомканную бумажку, подал. Сергей Михайлович схватил записку, прочитал.
— Наш адрес? — проговорил удивленно. — Откуда он у вас? Кто вам его дал?
Гость радостно закивал головой, в его глазах заблестела надежда.
— Ваш адрес, — сказал незнакомец глухо. — Я так долго искал... Пароход прибыл перед вечером... Никак не мог отыскать ваш дом...
Сергей Михайлович еще раз посмотрел на листок бумаги, еще раз перечитал написанное.
— Вы Михаил Вильфрид Войнич? — спросил Кравчинский. — Кто же написал эту записку? — Пашета Караулова...
Лилли вскочила.
— Вы видели Пашету?.. Когда это было?
Войнич, рассматривая комнату, казалось, равнодушно кивал в ответ. На бледном, высохшем лице его четко проступало умиротворение — так бывает с человеком, который после долгих скитаний наконец обретет надежный приют.
— Полгода назад я попрощался с Пашетой, — ответил он, — она дала мне ваш адрес... просила низко кланяться...
— Как она? — подошла Фанни Марковна. — Жива-здорова? Больше ничего не передавала?
— Жива-здорова. Благодарит за инструменты.
— Боже мой! — вдруг воскликнула Фанни Марковна. — Лилли, скорее грейте воду, человек едва держится на ногах...
