Они помолчали. Каждый, видимо, подумал о своем. Твен медленно шевелил дрова, и они вспыхивали, искрились, длинными языками пламени лизали каменные стенки камина. Степняк неотрывно смотрел на огонь, слушал хозяина.
— Кое-кто недоволен здесь, что я выступаю в вашу защиту, — продолжал Твен. — Я отвечаю им просто: если бы вашего сына, вашу дочь или жену за одно только правдивое слово, неосмотрительно вырвавшееся из души, загнали на каторгу, посадили в каменный мешок, а вам подвернулся бы случай отплатить и вы не воспользовались им, — не грызла бы вас совесть, не возненавидели бы вы себя?
— Вопрос по существу, — проговорил Степняк. — К сожалению, не все охотно и правильно на него отвечают.
— Да, к сожалению, — согласился Твен. — И то, что вы делаете своими статьями, книгами, лекциями, уменьшает количество равнодушных.
— Надеюсь, что это так, — ответил Сергей Михайлович. — Кстати, мистер Клеменс, почему бы вам не посетить Лондон? Я познакомил бы вас с многими активными социалистами, прежде всего с Энгельсом...
— Я мечтаю, мистер Степняк, на год-два где-нибудь спрятаться — мой новый роман уже не терпит промедления, — в раздумье проговорил Твен. — На юге Франции есть такое местечко... село. Вот немного потеплеет, навещу своих стариков — и в дорогу... А мы с вами еще встретимся, — заверил он. — И не раз. Вы же не откажете нам в любезности, приедете когда-нибудь погостить?
— Зуб за зуб, мистер Клеменс, — улыбнулся Степняк. — Вы — к нам, мы — к вам.
— Хорошо, — в тон ему ответил Твен, — поживем — увидим. А сейчас — спать, — посмотрел на часы. — Уже поздно. Еще будет завтра.
Двадцать седьмого мая океанский пароход «Сити оф Перис», выпутавшись из Гудзонова залива, взял курс к берегам старой Англии. Степняк стоял на палубе, всматривался в контуры земли, где провел почти полгода. Одно за другим таяли здания, тонули в голубой мгле, наконец скрылась и статуя Свободы. По обеим сторонам корабля снова заколыхалась водная даль. В памяти проплывали многочисленные встречи, города и городки, куда заносила его судьба, вспоминались разговоры. Не все было так, как хотелось, не собрана и желаемая сумма денег, но все же кое-что сделано! Столько появилось новых друзей Свободы!
Сергей Михайлович достал из кармана конверт, вынул исписанный размашистым почерком листок бумаги и уже в который раз с особенным удовлетворением перечитал. Твен словно исповедовался на прощанье — в ответ на дружескую надпись на подаренной Степняком книге.
«Дорогой мистер Степняк!
Слова, что вы написали в книге, радуют меня, как радует мальчишку похвала. Мальчишка не задумывается над тем, заслужена ли она, не задумываюсь и я, — да и чего ради? Похвала — это не уплата долга, а подарок, и низводить ее до уровня торговой сделки было бы оскорбительно и постыдно. Вы говорите то, что думаете, — для меня этого довольно, и я в этом не сомневаюсь, потому что всякий, кто вас видел и читал ваши книги, не может не понять, что вы человек совершенно искренний и прямодушный.
Я прочитал «Подпольную Россию» от начала до конца с глубоким, жгучим интересом. Какое величие души! Я думаю, только жестокий русский деспотизм мог породить таких людей! По доброй воле пойти на жизнь, полную мучений, и в конце концов на смерть, только ради блага
Степняк сложил письмо, но не прятал. Да, ни одна страна. Удастся ли ему вернуться туда, в ту страну, как вот сейчас возвращается он к месту своего изгнания? Ответа не было, и Сергей Михайлович, словно ища его, сверлил взором неоглядную мглистую даль, за которой были друзья и где ждали его новые испытания.
Лондон жил прежними заботами. Ни днем, ни ночью не умолкало его кипение, доносившееся сюда, на окраину, монотонным, надоедливым гулом.
Раньше этот гул как-то не ощущался, теперь же — случалось — выводил из равновесия, мешал не только отдыху, но и работе. Врач Фрейнберг сказал, что это от переутомления, от длительного нервного возбуждения, советовал хоть немного отдохнуть.
— Дорогой доктор, — отвечал на это Сергей Михайлович, — человек, как вы знаете, и отличается от всего живого тем, что может мыслить, то есть сознательностью. Последняя диктует ему и поведение, и моральные поступки. Я не могу существовать в состоянии покоя.
Доктор разводил руками.
— Говоря между нами, — шептал он таинственно, — я точно такой же.
Оба смеялись, и все шло обычным порядком.
Степняк с горячностью работал над созданием фонда вольной прессы, вовлекал в это дело всю старую эмиграцию.
— Нам нужна литература, — пояснял он. — Много литературы. Чтобы можно было в любой день отправить ее в отечество в необходимом количестве. Книги, журналы, брошюры — все, что мы в силах издать здесь, в Женеве, Париже, Нью-Йорке.
Срочно подыскивали помещение под склад, нашли его, к счастью, неподалеку, на Иффлей род, собрали все, что у кого имелось из напечатанного ранее, составляли новые сборники. Вскоре на складе скопилось солидное количество литературы. Взять на учет эти ценности Степняк поручил Войничу.
