— А знаешь, Сергей, — сказала ему как-то жена, — пока мы с тобою ездили, здесь кое-что произошло.
— Что именно? — спросил. — Что ты имеешь в виду?
— Нашу парочку, молодых наших — Михаила и Лилли.
Сергей Михайлович удивленно посмотрел на жену.
— Тебе доподлинно известно или это просто домысел?
— Это уже известно всем, все видят, кроме тебя, — сказала Фанни с укором. — За беготней ты и меня скоро перестанешь замечать.
— Невелика беда, — отшучивался Сергей. — Ты о себе напомнишь. А Лилли... — Он так и не докончил фразы, хотя в душе почему-то пожалел девушку. Подумав, добавил: — Что ж, пусть будут счастливы, коль так. Они достойны друг друга. Михаил, правда, горячеват, неуравновешен и большой говорун, но — любовь всемогуща.
Лилли... Не мог он спокойно смотреть в ее большие, проницательные глаза. Почему-то они, эти голубые, всегда немного о чем-то тоскующие глаза, напоминали ему и Таню, Татьяну Лебедеву, и Любатович, и Перовскую, и многих-многих других, кого знал, встречал на тернистом своем пути. Это были глаза любимой, матери, женщины, глаза, вобравшие в себя боль поколения.
Он восхищался ее работоспособностью. Член исполкома «Общества друзей русской свободы» (Лилли доизбрали во время отсутствия Степняка, весной), литературный работник, переводчик блестящих сказок и памфлетов Щедрина, рассказов Гаршина. А кроме этого — изучение украинского и польского языков, постоянная тяга к знаниям. Феноменальное трудолюбие! Словно без нее, маленькой и скромной, ничего не сделается.
— Как ваша книга, Лилли? — спросил однажды, когда они остались вдвоем.
Она смутилась.
— Страшно даже сказать, Сергей Михайлович, — ответила Лилли. — Пишу. Нравится мне мой Овод. Не могу без него. Кажется, он преследует меня, даже во сне. Недавно приснилось, что его схватили, повели на пытки, и я от ужаса проснулась.
— Это от переутомления. — И добавил в шутку: — Был бы я фабрикантом, имел бы капитал, отправил бы вас в Италию или Швейцарию. Кстати, почему бы вам не поехать в Женеву? Там наши, погостите, отдохнете. Летом в горах благодать.
Лилли смотрела на него, и он казался ей каким-то постаревшим, ссутулившимся. Заметно поредели волосы, увеличились залысины, от чего еще больше выделился и без того большой, выпуклый, покрывшийся морщинами лоб, стали заметнее мешки под воспаленными от ночных занятий глазами... «Милый Сергей Михайлович! Вы хоть догадываетесь, что вас любят?»
Она опустила взгляд, бледные щеки налились слабым румянцем.
— Когда-нибудь поеду, — проговорила. — Спасибо, Сергей Михайлович. Вам бы самому... Фанни Марковна говорит, что спите совсем мало.
— Наговорит вам Фанни Марковна, — ответил он, словно отмахиваясь. — Все хорошо, Булочка. Никакого переутомления, никакой бессонницы. Это выдумки. Вот что, — вдруг сказал оживленно, — надо готовить сборник. Главный вопрос — что такое нигилизм? Так и назовем сборник: «Нигилизм — как он есть». Поездка убедила меня, что многие люди до сих пор имеют о нас неправильное представление.
— Что требуется от меня? — с готовностью спросила Лилли.
— Переводы. Прежде всего переведете на английский язык две мои брошюры — «Что нам нужно?» и «Заграничная агитация», возможно, «Сказку о копейке», а там пойдут Гоголь, Успенский, Щедрин, Достоевский.
— Хорошо, Сергей Михайлович, сегодня же возьмусь за переводы.
— Эх, Лилли, Лилли! — восхищенно смотрел на нее Степняк. — Вам бы позднее родиться.
— Почему, Сергей Михайлович?
— Позднее, — продолжал он, — когда победит революция, самодержавие полетит в тартарары... Сколько тогда потребуется таких, как вы, людей, Лилли, таких талантов!
Сидела, слушала, а когда он закончил, Лилли сказала:
— А знаете, Сергей Михайлович, у моего Овода многое от вас.
— Это как же? — бросил на нее вопросительный взгляд.
— Многое, — повторила Лилли. — Есть там и от других, но вашей энергии, ваших бесстрашия и самопожертвования более всего.
— Этого еще не хватало, — махнул он рукой. — Выдумки! С меня — живого, грешного — писать портрет героя! Выбросьте это из головы и никому не вздумайте говорить.
— Говорить не буду, а выбросить из головы не могу, дорогой Сергей Михайлович. И не сердитесь — это не от меня зависит. Таким вы вошли в мою жизнь, таким я... — Лилли не досказала, опустила голову на руки, заплакала.
— Успокойтесь, Лилли, — погладил ее волосы. — Я не думаю сердиться на вас.
— Я знаю, знаю, — проговорила сбивчиво, — это я так, от волнения. Вы добрый, я знаю.
— Какой же я добрый? — возразил Сергей и, спохватившись, добавил: — Однако хорошо, хорошо. Пойдемте к нам, попьем чайку, отдохнем. Мы с вами действительно засиделись.
Из Женевы поступили огорчительные вести. Засулич писала, что их группа удивлена, возмущена поведением редакции лейпцигского издания «Свободной России», которая в передовице сентябрьского номера допустила относительно женевцев клеветнические выпады. Письмо пришло раньше журнала, очевидно, редактор Андерфурен, которого Сергей Михайлович и в глаза не видел, а принял по рекомендации немецких товарищей, — не торопился его присылать, и Степняк злился, пока наконец злополучное издание не пришло.
