— В прошлом году мы с Клеменцем бродили по Тамбовщине... — начал было Сергей, но Успенский прервал его:
— В Кропивне, Тульской губернии, где мне довелось учительствовать, чудесный лес. Я пропадал там целыми днями. Медвежий угол! Войдешь — и только птицы. Ни одного людского голоса. Как там думалось! Как хорошо там работалось! Не знаю, что вы скажете, а для меня деревня — место благодати. Власть земли — самая справедливая власть. В городе не то. В городе свои законы. Город — рассадник всякой нечисти. Что, не согласны? Не торопитесь возражать. Пока не было городов, люди жили дружнее, их не разъедали пороки цивилизации. Верьте мне. Я прошел эту клоаку.
Он снова умолк, время от времени нервно поглядывая на собеседника, что-то мучительно обдумывая. Казалось, не замечал ни окружающей суеты, ни великолепных архитектурных ансамблей, весь был сосредоточен на чем-то ему одному ведомом. «Возможно, так выглядят люди, разочарованные жизнью, — глядя на Успенского, думал Сергей. — Но ведь он не разочарован. Он просто придавлен ею».
— Вам, Глеб Иванович, действительно необходимо возвращаться на родину, — сказал. — Ностальгию переносят по-разному, вы же, как мне кажется, ее не вынесете.
— Э-э, голубчик, то, что заметили, полбеды. Заглянули бы вы в мою душу, — не сразу ответил Глеб Иванович. — Там иногда такое творится... такие вихри взметаются, что удивляюсь, как они до сих пор не разнесли меня.
— Но ведь в Париже столько своих, — проговорил Сергей. — Неужели в таком обществе трудно найти утешение для себя, для своей души?
— Какое, к черту, общество! — махнул рукой Глеб Иванович. — Каждый знает свое, сидит в своей скорлупе. Правда, «Русскую библиотеку» организовали, только и всего. — Он остановился, засмотрелся на воду. Сена текла тихо. Закованная в каменные берега, она все же не потеряла своего величия. — Вот перед нами вода, — продолжал Успенский, — сколько в ней общности, даже согласованности. Так просто ее не возьмешь, не одолеешь. А люди? Как им далеко до единства! Высшая форма живой материи, совершенство мысли... Живут же, простите, как кроты. Где красота человеческая? Нет ее. Это моя, голубчик, скорбь, моя стигма. От этого я нигде не спрячусь, никуда не убегу.
Сергей соглашался, хотя, разумеется, не во всем. Он говорил о закономерностях развития человечества, о цивилизации как о неминуемом результате этого развития, о том, что разделение на классы ведет к классовой борьбе и что с годами эта борьба будет нарастать, ожесточаться. Успенский слушал, много курил, привычным жестом надрывая мундштуки недокуренных папирос и насаживая на них новые. При этом Сергей заметил, как две морщинки у его переносицы то углублялись, то разглаживались.
— Знаете что? — вдруг прервал он речь Сергея. — Хотите, поведу вас на Монмартр? На Монмартре много кафе и танцевальных залов. Народ там собирается простой.
Кравчинский заколебался. Пойти на Монмартр — это на целый вечер, а ведь он так устал с дороги...
— Лучше я провожу вас домой, Глеб Иванович. Столько впечатлений в один день... А на Монмартр пойдем в другой раз. Между прочим, до вашего дома отсюда далеко?
— Отейль. Два шага от Булонского леса. Я там часто прогуливаюсь.
— Не знаю, к сожалению, — развел руками Кравчинский. — Ни Отейля не знаю, ни Булонского леса.
— А зачем? Зачем знать? Я туда не тороплюсь, вот что. Александра Васильевна, жена, журит меня, ругает... Несправедливо, незаслуженно ругает. Будто я виноват, что нет денег, что не пишется, не издается... Если бы не Сашурочка, сынок... Не тороплюсь я туда... Зайдемте лучше освежимся. Каким-нибудь слабеньким, красным. Здесь прекрасные вина! Чудодейственные! — Глеб Иванович, словно боясь, что его собеседник уйдет, судорожно схватил Сергея за рукав, чуть ли не потащил за собою.
Вскоре они очутились в небольшом уютном винном погребке, заказали графин красного вина. Пока Кравчинский смаковал его, Успенский залпом выпил один за другим два вместительных фужера и умиротворенно затянулся папиросным дымком.
— Давно так славно не пил, — сказал он. — Все меня сдерживают, оберегают. А того не знают, что никакие отговоры мне не помогут, не остановят меня, пока я сам себя не сдержу. Поверьте, это стоит немалых усилий.
Во время одной из встреч у Клеменца разговорились о политической литературе. Повод дала «Мудрица», которую в конце концов прислал Лавров. Успенский доказывал, что публицистика сейчас самый важный жанр.
— Народу нужно точное слово, а не мудрствование от лукавого, — объяснял он.
Никто не возражал против этой мысли, хотя высказывались соображения о нужности и художественной прозы. Вспомнили Тургенева.
— Барин он! — вскипел Успенский. — Не наш брат. Третью неделю никого к себе в дом не впускает. Закрылся, заказал специальный стол... Нашли пример. Аристократ!
Нервно ходил по комнате, бросал короткие едкие фразы.
— Кстати, — обратился к Кравчинскому, — я прочитал вашу «Мудрицу Наумовну». Volens-nolens, должен сказать: она мне не понравилась.
— Видимо, не на ваш вкус, Глеб Иванович, — ответил Сергей. — Все же интересно знать — почему?
