Арман молчал. Его настроение, омраченное неудавшейся миссией к повстанцам, не улучшилось и с переездом границы. Сергей несколько раз пытался развлечь друга, растормошить, вызвать на разговор, но это ему не удавалось, может быть, потому, что и сам нес в душе тяжелую неудовлетворенность. Днем из вагонного окна он мечтательно смотрел вдаль, где проплывали городки и города, большие и малые села. Изредка друзья перебрасывались фразами, после чего надолго смолкали. А ночью, вернее, как только спускались сумерки, укладывались спать. По-видимому, это была реакция на усталость после суровых, бурных дней, упадок сил после невероятного нервного и физического напряжения...
За Миланом, в отрогах Бергамских Альп, похолодало. Низко над склонами гор, наплывая на них, висели тяжелые тучи, сеяли морось. Горы стояли пасмурные, казалось, между ними и настроением людей было что-то общее, — может быть, горы были опечалены смертью своих сыновей из Динарского нагорья, где только что проходили бои, может быть...
— Если с таким настроением приедем к Бакунину, то, пожалуй, не очень его порадуем, — сказал Кравчинский.
Росс взглянул на него холодно, поднял нахмуренные брови, отчего лоб его покрылся морщинами.
— К поражениям ему не привыкать, — ответил. — У него воловье сердце, выдержит. К тому же восстание не его затея. — Арман помолчал, наглухо прикрыл окно, чтобы капельки моросящего дождя не залетали в купе. — Думаешь, он ничего не знает? Он информирован лучше нас. Вот увидишь. Старик носа от газет не отрывает.
— Может, в этом единственное его утешение.
— Почему же? — возразил Росс. — Он еще рвется к лидерству. Много раз отрекался и каждый раз нарушает свою клятву. А сил уже — кот наплакал. Его песенка спета. Дряхлый орел из гнезда не вылетает.
Сергею было странно слышать такие слова. Росс никогда подобного не говорил о Бакунине. Очевидно, раньше скрывал свои чувства, а сейчас не сдержался, высказался, чтобы он, Кравчинский, не обольщал себя никакими надеждами. Дряхлый орел... И это о человеке, мужеству которого поклоняется по крайней мере полсвета, чье имя до сих пор явно беспокоит русских, итальянских, французских монархов... Нет! Слишком мы бываем бездушными, жестокими и недальновидными, обесценивая таких людей, слишком много в нас самих спеси и себялюбия.
— Но и выбрасывать его из гнезда только из-за того, что постарел, не следует, — ответил Кравчинский.
Росс усмехнулся.
— Не об этом речь.
— Извини, но мне так послышалось.
В купе были и другие пассажиры, и хотя друзья разговаривали на своем языке, люди все же могли уловить в их тоне признаки раздражения, пререканий, а этого ни тому, ни другому не хотелось. Все видели, что они иностранцы, волонтеры, относились к ним с подчеркнутым уважением, и разрушать это впечатление какими-то мелкими перебранками было бы неразумным. Сергей время от времени выходил, подолгу стоял в тамбуре, среди куривших, в тесноте, между вещами и корзинками с фруктами. Ему до тошноты хотелось есть, но денег ни у него, ни у Армана не было, они едва наскребли на билеты и на одну буханку хлеба, которую вчера вечером, в темноте, чтобы никто не видел их бедности, съели. Чтобы унять голод, он несколько раз принимался курить — пассажиры предлагали папиросы, однако от этого не становилось легче, наоборот, голова еще более тяжелела. «Видимо, правильно поступает Арман, — подумал Сергей, — он ни с кем не разговаривает, не выходит из купе. Разговоры тоже требуют усилий». И он возвращался на свое место около маленького плаксивого оконца, сидел, смотрел на осенние горные пейзажи, на маленькие озера, синевшие голубыми платочками в межгорьях, и от этого еще сильнее давила тоска... Домой, домой, домой — выстукивали колеса, и Сергею действительно вдруг захотелось домой, к родным, в степи Таврии, где тихо несет свои воды Ингулец, где так незаметно, быстро откуковали его детству кукушки и где неизвестная ему могила отца... «Как в тумане... А все потому, что и смерть отца, и переезды матери — все без меня, блудного, непочтительного сына... Где она, родная? Что с Дмитрием? Может, хоть он будет ее утешением...»
Истосковался по материнскому слову, материнской ласке. «Так, видимо, бывает с каждым, — думал Сергей. — После многих дорог и неудач хочется, чтобы взглянули на тебя любящие глаза». Нахлынувшее вдруг чувство было упорным, настойчивым, ранее Сергей отогнал бы его, считая сентиментальным, а ныне поддался ему. Он вообще стал замечать, что подобные воспоминания все чаще и чаще посещают его, появляясь совсем неожиданно, кстати и некстати, волнуют, будоражат его душу. «Все мы смертны, — вспомнилось сказанное кем-то, — бессмертными будут наши дела». Когда-то он иронизировал над этими словами, но сейчас согласился с ними.
