— Самые разнообразные, — не задумываясь ответил Сергей. — Хорошие и плохие, плохие и хорошие... Восстание, по сути, мало что изменило. В нем было достаточно много случайного, хотя оно показало возрастающий протест народа, его нетерпимость к угнетению. Времена, Жорж, меняются. Парижская коммуна, восстание горцев — все это звенья одной цепи... Я не каюсь, что поехал на Балканы. Хотя восстание и удивило меня своей неподготовленностью, отсутствием надлежащей координации действий, все же оно дало больше, нежели наши хождения, пропаганда и прочее.
— Ну, это вы преувеличиваете. Сами признаете, что восстание мало что изменило, а расцениваете его выше усилий сотен людей...
— На мой взгляд, хождение в народ если что и дало, то разве только понимание того, что ни крестьянство, на которое мы так рассчитывали, ни рабочие не верят нам.
— Об этом-то и речь. Нам суждено просветить их. На это уйдут годы...
— Чисто по-лавровски, — почти оборвал его Кравчинский. — Я верил Петру Лавровичу, ценил его авторитет, пока он не стал отговаривать меня от участия в балканских событиях. Как может революционер быть равнодушным к борьбе других народов? Не понимаю, не укладывается в моей голове.
— А разве он вам говорил, что равнодушен?
— Простите, а как иначе это понимать?
Сильный порыв ветра налетел, сыпанул в лицо порошей. Некоторое время шли молча.
— И теперь ваш кумир Бакунин? — снова спросил Плеханов. — Кстати, он умер. Слышали?
Кравчинский молчал. Шел, низко склонив голову, словно впереди везли его, великого Бунтовщика, везли в последнюю далекую дорогу, откуда нет возврата. В какое-то мгновение в памяти Сергея промелькнули те короткие часы, тот день, когда они вместе с Россом были у Бакунина... «Забудьте все, отбросьте все личное, — перед вами народ, история, и вы — их слуги». Как неумолима смерть. Как несправедлива судьба!.. Прошел всего год. Год жизни, мгновение истории.
— Умер несколько месяцев назад в Берне. — Плеханов поднял воротник, словно втиснулся в пальто. — Из наших последних бесед я понял, что он был для вас...
— Не только был, но и остается, — тихо, однако достаточно твердо сказал Кравчинский. — По крайней мере другого выхода я не вижу. Революция по Бакунину.
— Но ведь вы же сами только что отвергали...
— Я отвергаю медлительность. Мы пойдем на штурм стремительно, с динамитом, террором, пустив в ход все средства, которые могут привести к победе.
Плеханов слушал, задумавшись. Его высокая, стройная фигура, немного ссутулившаяся — видимо, от холода, — покачивалась в такт шагам.
— Боюсь, будем с вами, Сергей, ссориться, — сказал наконец. — Стихия никогда не приносила добра, если и имела успехи, то временные. Бакунин великий практик, но в теории он жестоко ошибался. Неужели вы этого не видите, друг мой? Неужели до сих пор не поняли? Чтобы поднять массы и добиться успеха, нужна кропотливая, длительная работа.
Мимо них продефилировал отряд конной полиции.
— Пока вы будете вести свою кропотливую работу, эти, — Сергей кивнул вслед таявшему в темноте отряду, — перехватают вас, как коршуны цыплят.
— Пусть часть из нас и погибнет, все же будет меньше жертв, нежели в открытых баррикадных боях. Разумеется, неподготовленных, — возразил Плеханов. — Не подумайте, я не против вооруженной борьбы!
— Трудно сказать, — вздохнул Кравчинский. — В сущности, сейчас наше товарищество разгромлено, работа почти приостановилась.
— А то, что мы с вами делаем, разве не в счет? А наша группа, — кстати, знаете, как мы хотим ее назвать? «Северная революционно-народническая группа», — разве это не проявление борьбы?
— Нет, конечно. Вы сами понимаете, что это только зародыш, прообраз или еще что-то в этом роде. Группка людей, единомышленников...
— Согласен. Мы должны возродить организацию, вернее, создать новую, более сильную и совершенную. Для этого прежде всего нам необходимо изменить свое отношение к рабочим.
— Создать, — в раздумье повторил Кравчинский. — А пока что сидеть тихо? Дать понять, что мы действительно разгромлены?
— Почему же?
— Да хотя бы потому, что за время так называемого возрождения в народе погаснет искра, которую мы зажгли огнем своих сердец, ценою жизни своих товарищей.
— А вы не очень наблюдательны, артиллерист Кравчинский, — изменил тон разговора Плеханов. — Сказывается ваша временная оторванность. Так вот, к вашему сведению: искра, о которой вы говорите, не только не гаснет, а, наоборот, разгорается.
— Что вы имеете в виду? — отстранился Сергей.
— Идемте, идемте, — взял его под руку Плеханов, — стоять холодно... Что я имею в виду? Похороны Чернышова, брожение рабочих Путиловского завода, массовые выступления на других предприятиях. Или вы считаете это случайностью? Я лично вижу в этих пусть кое-где и стихийных выступлениях назревание революционной ситуации, бури, которой мы так ждем, к которой стремимся.
— Не принимаете ли вы, уважаемый, обычное недовольство людей за революционность? Ведь с такими рассуждениями недалеко и до благодушия. Дескать, события разворачиваются, революция назревает...
