— В том-то и беда, что нашему движению не хватает обобщения, теоретической основы.
— Однако увлечение этим приведет к схоластике. Как вы, тонко разбирающийся во многом, не можете этого понять?
— Очевидно, мы люди разной тактики, хотя цель у нас одна. Жизнь, надеюсь, убедит вас в ошибочности отбрасывания теории. Не хотелось бы говорить вам этого, но, простите, вынужден.
— Слушаю, слушаю, — насторожился Сергей.
— Слушайте же: человек без подготовки, без обдумывания бросающийся в драку, кажется мне — знаете кем?
Кравчинский громко рассмеялся.
— Донкихотом!
Плеханов промолчал.
— Что же, благодарю за комплимент, — сказал, перестав смеяться, Кравчинский.
— Извините, я вовсе не хотел вас обидеть, — оправдывался Плеханов.
— Я люблю откровенность. И не в обиде суть. Нам действительно надо искать общих путей, общих действий. За муки товарищей мы должны отомстить. И пока вы будете глаголить, я буду призывать к делу. Только так.
— Однако тише разговаривайте, — прошептал Плеханов. — Не забывайте, где мы. Посмотрите на ту сторону.
Сергей только теперь сообразил, что, увлекшись беседой, они не заметили, как подошли к самому Третьему отделению. Роскошный особняк виднелся по ту сторону реки.
— Понесло же нас, — буркнул Сергей. — Идемте назад.
— Напрасно, — успокоил Плеханов. — Может, так лучше. Меньше подозрения.
На мосту через Фонтанку маячили две фигуры. Пристальными взглядами они провожали запоздавших прохожих.
— Знали бы они, кто мимо них только что прошел, — полушепотом проговорил Плеханов. — Вам не боязно, Сергей? Подумать только: главный политический преступник разгуливает по улицам столицы! Каково?
Он явно переводил разговор на другое, и Кравчинский не перечил, не настаивал на продолжении полемики.
— Бывает и боязно, — сказал после паузы. — Особенно тогда, когда знаешь, что ничего стоящего не сделал, а сесть можешь. Так было в начале нашего хождения в народ. Схватили нас с Дмитрием, и я испугался... Остановиться на первом же шагу — вот что страшно. Вырвались мы тогда и так припустили, что за ночь добрались до самой Москвы.
— А на Балканах?
— Там другое, там было жаль людей, обманутых надежд. — Кравчинский потуже натянул на голову чуть было не сорванную порывом ветра шляпу, придержал ее рукой. — Сколько там прекрасных товарищей, людей, готовых на все. Я даже хотел было остаться в Белграде, основать там журнал...
— И что же?
— Деньги, дружище. И еще — наш замысел о восстании на Урале.
— Мифическая затея, скажу вам откровенно.
— Судить легче. Может быть, она потому и не осуществилась, что нашлось слишком много теоретиков... Прошу прощения, — спохватился Сергей, — я также не хотел вас обидеть.
— Ничего, — спокойно ответил Жорж. — Однако не кажется ли вам, что он, этот замысел, в самом своем зародыше был обречен?
— Не кажется. Я даже не спрашиваю почему.
— Уверен, вы прекрасно это понимаете.
Сергей замолчал. Молчал и Плеханов. Оба чувствовали неловкость. Вслушивались в ночь, в резкий посвист ледяного ветра, в далекий стук подков, одинокую перекличку паровозных гудков и какое-то глухое, не умолкающее ни днем ни ночью, будто подземное, громыхание. Город не спал, светился огнями и огоньками многочисленных окон, окошечек, витрин и фонарей... И сквозь все это со стороны западных окраин время от времени прорывались густые, басовито охрипшие голоса пароходов.
— Вот здесь мы и расстанемся, — сказал Кравчинский, остановившись возле крутых гранитных ступеней, спадавших вниз, к воде, — там покачивалась лодка.
— На лодке? — удивился Плеханов.
— Да. Люблю очищаться водой. По улице идешь и не знаешь, что там за спиной, следит за тобой кто-нибудь или нет. А здесь сразу все видно, что делается вокруг.
— Поздно ведь, — с некоторой опаской сказал Плеханов.
— Ничего, не впервые. До свидания. И не сердитесь, если что-то не так. — Кравчинский пожал Плеханову руку и быстро спустился по ступеням к лодке.
Небольшая посудина отделилась от причала и поплыла, легко покачиваясь на волнах. Плеханов постоял, пока лодка не слилась с темнотой, и, улыбнувшись какой-то своей мысли, пошел в противоположную сторону.
Стало известно, что рабочие задумали собраться на площади возле Казанского собора и во всеуслышание высказать свои требования об отмене штрафов, уменьшении налогов, о рабочем дне. Вопрос об участии в этой демонстрации был включен в повестку дня одного из очередных заседаний кружка, создаваемого Плехановым. У него и собрались. На Форштадтской, 35, где Жорж снимал комнату у какого-то отставного унтера. Подвернулся и случай — Жоржу как раз исполнилось двадцать лет. В обязанности хозяина, разумеется, входила слежка за квартирантом, поэтому сходились свободно, без конспирации.
После тостов в честь именинника, во время которых Жорж краснел и кривился, после скромного ужина заговорили о последних событиях в городе, о демонстрации.
— Какова цель демонстрации? — спросил Кравчинский.
— Всеобщий протест. Рабочие хотят открыто выразить свое недовольство существующими порядками.
— Необходимо поддержать, — сказал Плеханов.
