— Выпускают. Кого на поруки, а кого из-за отсутствия прямых доказательств. На днях выйдет Морозов — отец за него поручился. Перовскую выпустили еще раньше.
— Прекрасно! — обрадовался Сергей. — Морозов, Клеменц, Михайловы, Натансон... Плеханов, Перовская...
— Нас двое, Малиновская, — дополнил Веймар.
— Теперь бы дела настоящего! — увлеченно продолжал Сергей. — Хотя бы освобождение товарищей. Освобождение и месть.
— В Петербурге это немыслимо. Петропавловка неприступна, — возразил Веймар.
— Но их должны куда-то перевозить. В Сибирь, на каторгу... Будем полными простофилями, если не воспользуемся этим. С Кропоткиным ведь сумели.
— Там особый случай, Сергей.
— Пусть особый. Но ведь удачный. Так и следует действовать, уверенно, убежденно.
Подали чай. Веймар налил коньяку.
— За ваш приезд, Сергей.
— За вашу искренность и доброту. Я часто вспоминал о вас. Вы даже не представляете, что такое эмиграция. Когда сидишь без писем, без денег да еще без вестей из отечества. Вспоминаешь все — хорошее и плохое, — но чаще всего друзей, тех, с которыми прошло детство, юность, с кем делил радости и печали. Счастлив тот, кому не приходилось покидать родную землю.
— Представляю, хотя сам этого и не испытал, — сказал Веймар. — А вас, Сергей, вызывали... Он запнулся, затем продолжал: — Я не состою в вашей организации, ее тайны мне неизвестны, все же кое-что знаю.
— Какие могут быть от вас тайны, дорогой Орест?
Веймар отхлебнул из стакана, неторопливо сказал:
— Предполагается издание газеты. Для этого, кажется, вас и вызвали.
Сергей взглянул на товарища с восхищением.
— Дельно! Я с удовольствием приму участие.
Софья Перовская проживала на Лиговке, в доме Фредерика, напротив Николаевского вокзала. Квартира ее состояла из двух комнат и скромно меблированной просторной прихожей, ставшей местом сборов уцелевших после процесса и арестов народнических сил, которые «перестраивались», организовываясь в новую группу. Участники собраний понимали, что от прежних их объединений остался разве только боевой дух, и если они хотят далее служить избранному ими общему делу, то надлежит создать новую действенную организацию. Некоторые, тот же Плеханов, считали, что она, то есть организация, должна стать преимущественно теоретическим центром революционно настроенных масс, другие — и таких было большинство — настаивали на активизации террористической деятельности. Физическое уничтожение самых злостных царских приспешников, да и самого «самодержца», доказывали они, будет достойным ответом на процесс, на преследования и притеснения.
Сегодняшнее собрание не было исключением. Плеханов рассказывал, какой переполох среди официальных кругов вызвала постановка «Булочницы», которой начала свои гастроли в столице одна из парижских комедийных трупп.
— Побег политического заключенного — в постановке есть такой эпизод — зрители встречают аплодисментами, — продолжал рассказывать Плеханов. — Не молчанием, не осуждением, а восторгом. И это в комедии, в простенькой комедии с традиционным любовным сюжетом. А показать бы драму, ну, хотя бы о Разине или Пугачеве...
— Сперва надо иметь такую драму.
— Да, но речь идет о смене настроений.
— Это прекрасно подтвердил случай с попыткой повторного ареста Засулич, когда народ оттеснил жандармов и полицию и не отдал им Веру.
Вошел Иванчин-Писарев — не так давно он тоже вернулся из-за границы, — неторопливо прихорашивался у зеркала.
— Что это ты сегодня такой загадочный? — спросил, подойдя к нему, Фроленко.
— А что, заметно? Причина, впрочем, есть.
— И скажи, пожалуйста, если не секрет, какая?
— Не секрет, но не любопытствуй, все равно не скажу, — ответил Иванчин и, наклонившись, шепнул на ухо: — Ждем важного человека.
— Кто же он? Кто-то из наших? Придет сюда?
— Придет. А кто — сам увидишь. — И лукаво подмигнул.
Допытываться у него было бесполезно. Фроленко и не стал более этого делать, подождал, пока тот приведет в порядок свою прическу, затем вместе подошли к столу, сели.
— Угощайтесь, угощайтесь, — приговаривала Софья. — Чай сегодня особенный.
— Сегодня можно было бы и чего-нибудь покрепче, — многозначительно сказал Иванчин.
— А что? — насторожилась Перовская.
Софья почти не воспринимала шуток, Иванчин это знал, но сегодня, видимо, не учел и теперь должен был выходить из положения. Любому из присутствующих он мог бы сказать что угодно, только не ей. Эта маленькая, внешне спокойная девушка имела над ним какую-то магическую власть. Перед нею, перед ее почти детской чистотой невозможно было покривить или слукавить душой.
— Почему вы молчите? — Большие светлые глаза Софьи пристально смотрели на Иванчина.
Вдруг в коридоре послышались голоса. Перовская перевела взгляд на дверь.
— Анна пришла, — проговорила одна из девушек. — Она не может быть тихой, всегда входит шумно.
— Вот теперь все и поймете! — обрадовался Иванчин.
Дверь раскрылась, в гостиную влетела Анна Эпштейн, бросилась целовать Софью, а за нею... спокойно, твердо вошел элегантно одетый, аккуратно подстриженный, напоминавший чиновника дипломатического ведомства человек. Он слегка поклонился присутствующим.
